согрей, но не сжигай

Прошло несколько месяцев. Наступил январь.

На горячие источники не получилось съездить - родители Кацуки перенесли поездку на неопределённый срок. Новый год отметился... А он и не отмечался. По крайней мере у Бакуго и Мидории. Выходные дни в честь праздников прошли сухо, серо, и единственное, что их скрасило - очередная пролитая кровь Изуку на деревянные половицы квартиры.

За эти месяцы Мидория не успевал даже понять, за что получает. Каждый раз находились совершенно разные причины - если они вообще менялись или былт. Синяки на теле росли как в количестве, так и в «качестве», покрывая всё бо́льшую площадь бледной, и без того измождённой кожи. Царапины и травмы стали частью его худого тела, такой же привычной, как дыхание или сердцебиение.

Пришлось просить у матери новую, закрытую одежду - ссылаясь на зимние холода. Просил по телефону, при Кацуки, чтобы "не сказал ничего лишнего". Каждое слово давалось с трудом, каждый звук мог стать поводом для нового удара.

Изуку сильно исхудал на такой диете. Ведь ел он только в столовой - и то урывками, когда успевал. А по выходным - на что денег хватит, или если родители заглядывали в гости. При них Кацуки не запрещал есть, и Изуку мог насладиться едой и минутным спокойствием вдоволь. Впихивал в себя всё, что видел, будто чувствовал - это может стать последним нормальным приёмом пищи в его жизни.

А в некоторые, "особые" дни Кацуки становился по-настоящему жестоким. В такие моменты Изуку молился всем богам, чтобы этот вечер не стал последним.

Тут никакой герой не спасёт.

А единственный, кто рядом - своими руками его убивает.

---
Пока Кацуки спит, Мидория умывается холодной водой - спасаясь от духоты, к которой всё никак не может привыкнуть. Слёзы текут сами, без контроля. Изуку устал их стирать. Устал смотреть на своё отражение - опухшее, синее, чужое.

Кошмары во сне всё больше казались реальными. Просто там он почти не чувствовал физическую боль - и только это служило отличием. Боль была единственным напоминанием о том, что он ещё жив.

Или о том, что пора бы перестать.

Он чувствовал будто сходит с ума. Хлопал себя по щекам - которые и так болели от чужих ударов, - зажимал разбитую губу, не успевшую зажить как следует, и всё равно не мог успокоиться. Он стал более нервным, дёрганым, тревожным. Постоянно в страхе, что его главный мучитель появится, где бы он ни был - в академии, в коридоре, за стенкой, в темноте под кроватью.

---
Вот однажды произошёл случай, который Изуку не может выкинуть из головы.

Изуку вернулся домой после учёбы. Как обычно, смыл макияж - и под слоем тонального крема обнажилось опухшее от слёз и ударов лицо. Синяк под глазом переливался всеми оттенками жёлтого и фиолетового, губа распухла, скула горела при каждом прикосновении.

Он приготовил ужин. За несколько месяцев он научился делать это куда быстрее, чем раньше - руки запоминали движения, даже когда голова отключалась. Разве что усталость давала о себе знать: всё валилось из рук. Тарелки скользили, нож выпадал, соль рассыпалась мимо кастрюли.

Время близилось к полуночи, но Кацуки всё не было. Может, задержался на учёбе - завтра ведь выходной. Изуку не стал ждать. Он переоделся, кое-как натянул на себя чистую футболку и лёг в кровать.

Выдохнул.

Он один. В душной, ненужной ему квартире. Но - один. И может спокойно уснуть.

Он и уснул. Быстро, как только голова коснулась подушки. Сон пришёл тяжёлый, без сновидений - просто чёрная, глубокая яма, в которую он провалился с облегчением.

Но поспал он недолго.

---

В прихожей что-то громко упало. Дверью хлопнули так, что стены затряслись.

Мидория распахнул глаза - и вскочил от страха, не успев даже понять, где находится. Время давно перевалило за полночь. Сердце заколотилось где-то в горле, в висках запульсировала кровь. А потом голову прострелила ледяная, чёткая мысль:

«Притворись спящим».

Он рухнул обратно на подушку, принял то же положение - на боку, лицом к стене, колени подтянуты к животу, - и закрыл глаза. Замер. Даже дышать перестал.

Дверь в комнату распахнулась с грохотом.

Внутри что-то болезненно рвалось. Страх липкой жидкостью растёкся по телу - по позвоночнику, по рёбрам, по кончикам пальцев. Хотелось завопить, убежать, спрятаться, вжаться в стену так, чтобы стать её частью, исчезнуть, раствориться. Но он уже сделал выбор.

И теперь оставалось только лежать и слушать.

На кровать медленно, тяжело опустился кто-то чужой. Матрас продавился под весом. Пружины жалобно скрипнули.

А затем в нос ударил запах алкоголя и табака, будто всю пачку разом скурили.

Резкий, неприятный, дешёвый. От него затошнило - сразу, мгновенно. Изуку сглотнул подступившую желчь и замер ещё сильнее, боясь даже вздохнуть.

Бакуго был пьян.

Этого ещё не случалось.

Мидория понял, что сейчас случится что-то совсем другое. Что-то страшнее обычных ударов. Он лежал, не шевелясь, чувствуя, как чужое тепло прожигает спину через тонкую ткань футболки, и молился всем богам, в которых больше особо не верил.

Пожалуйста. Только не сегодня.

Только не сейчас.

Но тишина в комнате сгущалась, и в ней, как нож, повисло чужое, неровное дыхание. Если сейчас случится что-то страшное, кажется, что Изуку не выдержит..

Кацуки не уснул.
Он молчп смотрел. Лишь его частое, пьяное дыхание выдавало его нахождение рядом. Но недолго.

На затылке Изуку почувствовалась чужая, едва тёплая рука. Пальцы скользнули вниз, по футболке, отодвигая одеяло в сторону. Воздух в комнате вдруг стал вязким - будто его заменили на что-то густое, тяжёлое, почти жидкое. Этого было мало.

Нет.

Только не это.

Чужие руки резко перевернули его - схватили за плечи и развернули лицом к потолку, на спину. Изуку не успел ни вдохнуть, ни воспротивиться. Только сердце пропустило удар, а потом забилось с новой силой и быстро быстро, где-то в горле.

- Деку... - голос Бакуго прозвучал низко, рвано. Рык, пропитанный злостью и чем-то ещё. - Деку...

Притворяться больше не имело смысла.

Изуку распахнул глаза.

Испуганный взгляд зелёных омутов уставился в багровый, хищный, затуманенный алкоголем взгляд напротив. Кацуки смотрел на него так, будто видел впервые.

Или будто видел насквозь - до костей, до страха, до того, что пряталось глубже.

Мужчина перевалился - движения тяжёлые, опасные, неестественно медленные, - и сел сверху на Изуку. Придавил бёдрами, навалился всем телом, не давая пошевелиться. Кровать жалобно скрипнула под двумя телами.

А потом его руки начали блуждать.

По шее. По плечам. По груди - через ткань футболки, грубо, нетерпеливо. Будто что-то выискивали. Ощупывали, как чужую вещь, которую решили присвоить. Пальцы цеплялись за край ворота, тянули вниз, скользили по ключицам.

У Изуку тошнота подкатила к горлу.

Он попытался дышать - но воздух не проходил, упирался в спазмированное горло. Тело мелко дрожало, не слушалось, превращалось в комок из страха и отвращения.

- Ч... что ты делаешь? - прошептал он.

Глупый вопрос. Очень глупый.

Но может быть, он приведёт Кацуки в себя?

Разбудит ту привычную, острую ненависть, которая даже прикасаться к Изуку ему запрещает? Ту ненависть, которая была единственной защитой от "этой" части их отношений для Мидории всё это время?

Бакуго замер на секунду. Наклонил голову, вглядываясь в лицо под собой.

А потом его губы растянулись в кривую, пьяную усмешку.

- Раздевайся, - приказал он.

Не попросил. Не предложил. Приказал.

Изуку показалось, что мир рухнул.

В ушах зашумело. Пальцы похолодели. Он лежал, придавленный тяжёлым, горячим телом, чувствовал запах алкоголя, дешёвого табака и адекалона - и ничего не мог сделать. Безысходность разрушила всё внутри, хотелось заплакать , закричать и убежать, но он знал что за этим последует. Поэтому ничего не мог сделать.

Ничего.

Руки Бакуго уже тянулись к подолу его футболки. Встревоженный взгляд Изуку зацепился за это действие.

- Нет... - выдохнул Изуку - так тихо, что сам себя не услышал.

Но Кацуки услышал.

- Я сказал - раздевайся, - повторил он. Голос стал ниже, опаснее. В нём не было ни злости, ни ненависти - была только власть. Голая, неприкрытая, животная власть. Он не спрашивал. Он брал.

Пальцы вцепились в ткань футболки и рванули вверх - грубо, не считаясь с тем, что Изуку дёргается, пытается задержать его руки, отползти, вжаться в кровать. Куда он мог отползти? Под ним был только матрас, а сверху - тяжесть чужого тела, от которой не скрыться.

- Не на.... не надо, Каччан... - голос сорвался, превратился в жалкий, тонкий всхлип. На глаза навернулись слезы, дрожащие руки держались за запятья Кацуки, пытаясь оттянуть их от себя, отнять от своей одежды.

Бакуго замер на секунду. Посмотрел на него сверху вниз - мутным, равнодушным взглядом. Изуку показалось: сейчас он одумается. Сейчас отбросит его, как грязную вещь, и уйдёт. Или ударит - хотя бы ударит, это будет лучше, чем -

- Заткнись, - сказал Кацуки. Спокойно. Почти устало.

Одной рукой он прижал запястья Изуку к кровати над головой - легко, будто удерживал тряпичную куклу. Вторая рука вернулась к футболке, сделав тщетную попытку стянуть её через голову, не заботясь о том, что ткань трещит по швам, что резинка ворота впивается в кожу, оставляя красную полосу на шее. Тогда что он просто задрал ткань, оставив у самой шеи.

Тёплый воздух комнаты ударил по обнажённой груди, по животу, по рёбрам, которые давно не успевали заживать между побоями. Синяки всех оттенков - жёлтые, зелёные, фиолетовые - расцвели на бледной коже, как безобразные, мерзкие кляксы, которые даже темнота комнаты не сможет скрыть.

Бакуго скользнул по ним взглядом. Без жалости. Без интереса. Просто констатировал.

- Уродливо, - бросил он и потянулся к своему ремню.

Изуку дёрнулся - всем телом, отчаянно, как зверёк, попавший в капкан. Но хватка на запястьях стала только жёстче, пальцы впились в кости, и Мидория почувствовал, как что-то хрустнуло внутри. От боли, от страха, от понимания, что сейчас произойдёт то, от чего нельзя будет отмыться.

- Каччан... пожалуйста... - он уже не просил. Он умолял. Взгляд вцепился в длинные пальцы, что пытались расстегнуть массивный ремень на брюках.

Слёзы текли по вискам, впитываясь в подушку. Губы дрожали. Он сжимал веки так сильно, что в глазах вспыхивали искры, мотал головой, извивался всем телом настолько, насколько это было возможно.

Бакуго не слушал.

Или слушал - и ему нравилось.

- Сказал же - заткнись, - повторил он. И добавил, наклоняясь ближе, обдавая перегаром лицо Изуку: - Или сделаю больно.

Изуку хотел закричать. Но голос пропал. Испарился, рассыпался в прах, оставив только беззвучное, сдавленное дыхание.

Изуку лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как чужие руки стягивают его штаны, как уже теплые пальцы касаются живота спусаясь медленно, по сантиметру ниже, будто наслаждаясь. Как по телу расползается липкий, тошнотворный ужас.

Где-то далеко, в другой жизни, был парень, который хотел стать героем. Сейчас здесь был только предмет. Вещь. Которую можно было брать без спроса.

Но вдруг что-то внутри вдруг щёлкнуло.

Не страх - страх всегда был с ним. Не отчаяние - оно стало вторым именем. Что-то другое. Голое, животное желание выжить. Убежать. Не дать этому случиться.

Изуку дёрнулся.

Не так, как раньше - слабо, покорно. Он дёрнулся всем телом, вложив в это движение остатки сил. Бдительность Кацуки значительно упала из-за алкоголя, поэтому у Мидории получилось заехать локтем по щеке Бакуго с достаточной силой. Хватка на запястьях ослабла на секунду - и Изуку выскользнул, скатился с кровати, упал на пол, больно ударившись плечом о тумбочку.

Он не помнил, как оказался на ногах, как натянув футболку и штаны обратно. Просто вдруг понял, что бежит - босиком по прохладному полу, через тёмную комнату, к двери

- Куда собрался? - голос за спиной прозвучал тихо, почти ласково, и от этой ласки кровь стыла в жилах.

Сильная рука схватила его за ворот футболки - не за край, а за самую ткань, собрав в кулак у самой шеи. Изуку дёрнулся вперёд, и футболка затрещала, но не порвалась. Его дёрнули назад - так резко, что он потерял равновесие и рухнул на задницу, но его так же быстро развернули к себе лицом, поставив на колени.

Бакуго стоял над ним. В темноте его глаза горели - красные, злые, затуманенные алкоголем и чем-то ещё, что Изуку боялся назвать.

- Куда собрался я спрашиваю. - Уже не так ласково спросил Кацуки, нависая. - А, Деку?

Он наклонился, схватил Изуку за волосы на затылке - жёстко, дёрнул вверх, заставляя смотреть на себя.

- Почему все говорят, что ты такой хороший? - прорычал он. Голос дрожал, но не от слабости. От сдерживаемой, готовой разорвать его изнутри ярости. - Почему, а?!

Изуку не понял вопроса. Или понял слишком поздно. Его сейчас не это волновало.
Он лишь схватился за руки Кацуки, что удерживали его волнистые зеленые волосы на затылке, и попытался отстраниться или ослабить его сильную хватку.

- Тодороки этот, - продолжил Бакуго, будто и не замечая попыток Изуку освободиться. В голосе проступило что-то омерзительное, вязкое. - Вылупился на тебя в библиотеке. Улыбается тебе. «Ты в порядке?» - передразнил он, скривив губы в пародии на участливость. Другой рукой схватил за горло, туда, куда дышал Шото - С каких это пор кому-то есть дело до тебя, Деку?!

Он тряхнул Изуку за волосы, и Мидория вскрикнул - коротко, сдавленно.

- А Киришима... - голос Бакуго вдруг стал тише, но от этого не легче. Хватка на затылке чуть ослабла, но не ушла - Киришима сидел, пил со мной. И сказал... - Кацуки замер, будто проглатывал что-то горькое. Он заглядывал своими алыми в зелёные, опухшие, будто выискивая что-то, о чём Изуку догадаться было никак. От паузы напряжение росло, Мидория громко сглотнул. Не избежать ему этих глаз.

- Сказал, что я молодец, что выбрал такого... «хорошего», «доброго», «светлого». Сказал, что и тебе повезло. - Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, пьяной, злой. - Тебе повезло, Деку. Слышишь? Тогда почему ты смотришь на меня таким взглядом?

Изуку не понимал. Или не хотел понимать. Он только чувствовал, как пальцы на его волосах сжимаются сильнее, как кожа на голове начинает гореть. Нос и глаза защипало, слёзы вновь навернулись.

- Не смей смотреть на меня свысока, урод, - выплюнул Бакуго, заглядывая ему в глаза снизу вверх, приближаясь к лицу Мидории - Должно быть наоборот. - Ты никто. Ты ничто. Ты - мусор, который я подобрал на помойке. И не смей думать, что ты лучше меня. Не смей... -

Он замолчал. Тяжело дышал. Потом убрал руки, отпустил волосы и горло. Голова Изуку упала вперёд - он едва ли удержался.

- Раздеться сам не смог, - процедил Бакуго. - Думаешь я отстану?

Он пнул Изуку в бок - не сильно, скорее для того, чтобы напомнить, кто здесь главный. Изуку сжался, закрывая голову руками, словно его сейчас жестоко побьют как маленькое дитя, пытавшееся понять, откуда угроза, но Бакуго уже нагнулся, схватил его за пояс и потащил обратно к кровати.

- Я сказал - раздевайся. И не вздумай снова бежать.

Изуку попытался отползти - но ноги не слушались, руки подкашивались. Он открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только беззвучный, хриплый всхлип.

- Или тебе помочь? - спросил он, и в его голосе не было вопроса. Была насмешка. Была жестокость. Парня бросили на кровать, словно вещь, нависли сверху грозовой тучей. За всё это время Изуку не проронил ни слова. Что бы он не сказал - это только ухудшит его положение.

Мидория закрыл глаза.

Он не мог больше смотреть.

Но смотреть было не обязательно - тело помнило каждое прикосновение, каждый удар, каждую секунду унижения, впитанную в себя за эти месяцы. Бакуго навис сверху, тяжёлый, горячий, чужой. Пахло перегаром и злостью - такой густой, что ею можно было давиться.

Взгляд не согревал, он сжигал, лизал побитые щеки языками пламени.

- Открой глаза, - приказал Кацуки. - Я сказал - открой!

Рука вцепилась в подбородок, пальцы вдавились в скулы, раздвигая челюсть, заставляя раскрыть рот. Изуку заскулил - не от боли, от отвращения, от того, что его касаются, что его ломают, как вещь, у которой нет ни имени, ни воли.

- Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, - процедил Бакуго. Пьяные глаза плавали, но зрачки сузились, вцепившись в лицо Изуку, как в мишень. Мидория смотрел, в его глаза, а после спустил взгляд на само лицо и на долю секунду подметил неровности на коже Кацуки. А точнее шрам на правой щеке, еле заметный который издалека так и не увидишь. Знакомый шрам.

Кацуки резко дёрнул Мидорию за волосы, заставляя запрокинуть голову, обнажая шею. Изуку вскрикнул - коротко, сдавленно, - но звук тут же утонул в тяжёлой, вязкой тишине комнаты.

- Ударь меня! - Внезапная просьба.. нет, очередной приказ прогремел в тишине. Кацуки рявкнул, и в голосе его прозвучало что-то отчаянное, злое, почти умоляющее. - Ударь меня, как тогда, давай, Деку!!

"Как тогда?"

Он схватил руку Изуку и прижал её к своей щеке - так сильно, так грубо, что запястье хрустнуло, и Мидория заскулил от боли. Пальцы Кацуки вцепились в его кисть, прижимая к собственной скуле, будто он хотел почувствовать удар. Будто искренне ждал его. Требовал.

- Ну?! - прорычал он. Но голос его предательски дрожал, срывался.

Повисла пауза.

Никакой реакции. Никаких действий.

Изуку не ударил. Он даже не попытался вырваться. Только смотрел на Кацуки - снизу вверх, жалобно, с той детской беспомощностью, которую не мог скрыть даже спустя столько лет. Слёзы текли по вискам, впитывались в подушку, и взгляд зелёных, мокрых глаз говорил то, что словами было не вымолвить: «Ты же знаешь, что я не могу. Ты же знаешь, что я никогда...»

Просто потому что не сможет выдержать сдачи сейчас. Его тело истощено, конечности если не дрожат от боли и страха, то от слабости - почти постоянно. О каком ударе может идти речь? Всё, что Изуку сейчас мог это он показал десять минут назад, ударив локтем по скуле и то, там сработал больше эффект неожиданности чем сила удара.

Бакуго смотрел в эти глаза. Ждал. Надеялся. На что - он и сам не понимал.

А потом его лицо перекосилось. Рука разжалась - и рука Изуку безвольно упала на кровать рядом с головой, как сломанная ветка.

- Ты даже не сопротивляешься, - выплюнул Кацуки, но в голосе не было прежней ярости. Только брезгливость. К Изуку. К себе. Ко всему, что происходило. - Просто лежишь. Как тряпка. Как...

Он замолчал. Смотрел на трясущиеся губы Мидории, на слёзы, на распухшую скулу, на синяки, которые сам же и оставил. Смотрел так, будто видел всё это впервые. Будто только сейчас понял, что натворил.

- ...как всегда, - закончил он тише, почти шёпотом.

И в этом «как всегда» было всё. Многолетняя борьба с собой. И усталость. И тоска по чему-то, чего он сам не мог себе объяснить. И ненависть - но уже не к Изуку.

Голос дрогнул. Или Изуку снова показалось? В ушах шумело, в глазах темнело, он уже не различал - где реальность, где желание, где боль.

Бакуго сидел на нём, тяжело дыша, и пальцы его - те, что только что сжимали чужую руку - мелко подрагивали, а та, что сжимала волосы, ослабла, больше не удерживая голову. В комнате стало очень тихо, Бакуго будто задумался о чём-то своём, непонятном и Изуку почти был уверен в том, что вот сейчас всё точно закончится.

Внезапно свободная рука рванула резинку штанов, и Мидория дёрнулся - инстинктивно, бессмысленно. Кацуки придавил его бёдрами, не давая пошевелиться. Изуку в панике вновь схватился за руки мужчины, не давая ему стянуть с себя штаны и нижнее бельё, но остановить не получилось. Изуку всхлипнул, громко

- Ты что, плачешь? - спросил Кацуки, наклоняясь ближе - Плачешь, Деку?

В голосе не было жалости. Брезгливость и.. Злорадство. Кацуки словно тумблер - переключался туда сюда. Словно в нём говорили два человека. Изуку чувствовал его дыхание на коже, обжигающее, кислое, от которого мурашки шли по всему телу.

- Не нравится? - тихо спросил Кацуки, и его пальцы впились в голое бедро, оставляя новые синяки. - А мне плевать.

Плевать же? Мидория закрыл лицо руками, будто увидел что то страшное, плакал как ребёнок потому что знал, что будет дальше и это точно его сломает.

Но Кацуки вдруг вновь замер. Отстранился. Посмотрел в лицо Изуку скрытое под ладонями - и в его взгляде что-то дрогнуло. Будто отражённые в зрачках огни уличных фонарей заплясали в темноте алых глаз, загорелись ярче, заметались. Нет, это было не просветление. Не раскаяние. Что-то другое. Запутанное от чего у самого Бакуго перекосилось лицо, а дыхание сбилось. Вот только Изуку этого не видел.

Пауза снова, повисшая над ними, затягивалась, становясь вязкой, почти непереносимой.

- Почему, - начал он, и голос его сорвался на хрип, пропитанный злостью и чем-то ещё - чем-то, что он не умел называть. - Почему я, блять, так привязан к тебе?

И в который раз упали в тишину глухими, тяжёлыми камнями.

Бакуго смотрел на Изуку так, будто сам не понимал, что только что сказал. Будто эти слова вырвались помимо его воли - из того места, которое он обычно держал запертым на сотню замков. Его лицо исказилось - от напряжения, от ярости, от чего-то похожего на отчаяние.

- Почему ты везде? - продолжал он, и голос его дрожал, разрывался между рыком и почти жалобой. - В моей голове... в моей комнате... под кожей... - Он прижал ладонь к собственной груди, смял белую рубашку, с силой, будто хотел вырвать оттуда что-то липкое, мешающее дышать. - Почему я не могу... не могу просто взять и...

Он не договорил. Рот захлопнулся, зубы скрипнули, злой, жалобный.. непонятный взгяд тяжело давил на Изуку, что наконец убрав руки с лица, смотрел в ответ.

Смотрел на него снизу вверх - испуганный, застывший, не смеющий даже дышать громче. В голове пульсировала одна-единственная мысль: "он пьян. Он просто пьян. Он не это имел в виду. Завтра он ничего не вспомнит. Завтра он снова ударит. Всё будет как всегда"

Но внутри, где-то глубоко, куда Изуку боялся заглядывать даже сам с собой, что-то сжалось. Не от страха. От чего-то другого, столь же запретного. Жалость?

Бакуго сидел на нём, тяжело дыша, и смотрел так, будто пытался разгадать собственное заклятие. Его руки, которые секунду назад рвали одежду и сжимали волосы, вдруг замерли, повисли безвольно вдоль тела.

- Ты даже не уходишь, - сказал он тише, почти шёпотом. - Я тебя бью. Я тебя... - он сглотнул, и кадык дёрнулся. - А ты всё равно возвращаешься. Как в детстве.. - Он не нашёл слов. Или не захотел их искать.

Пальцы Бакуго сжались в кулаки - не для удара. Для чего-то другого. Чтобы не рассыпаться.

- Это бесит, Деку, - выдохнул он. - Бесит так, что я готов...

Он замолчал. Наклонился ближе - и Изуку снова четко почувствовал запах алкоголя и сигарет и чего-то ещё, родного, знакомого до боли. Того, чем пахла подушка Кацуки. Того, от чего внутри поднималась тошнота - потому что это пахло домом. Страшным, но единственным домом, который у него был сейчас.

- Не смей исчезать, ты ведь знаешь, что я найду тебя и будет только хуже - вдруг прошептал Бакуго, и в этом шёпоте не было угрозы или приказа. Была мольба. Грязная, унизительная, которую он никогда бы не позволил себе трезвым. - Ты понял? Не смей.

Он ударил ладонью по матрасу рядом с головой Изуку - не сильно, скорее для того, чтобы разрядить напряжение, которое распирало его изнутри.

- Потому что если ты уйдёшь... - он не договорил. Не смог. Или не захотел.

Вместо этого он резко поднялся, слез с кровати, отшатнулся - будто Изуку обжёг его. Отвернулся, ссутулившись, провёл ладонью по лицу, по волосам - взъерошил их ещё сильнее.

- Спи, - бросил он через плечо. Голос снова стал жёстким, но в нём всё ещё дрожала та странная, чужая нота. - Завтра мне будет похер.

Он вышел из комнаты, не закрыв за собой дверь. Изуку слышал, как он прошлёпал на кухню, как открыл холодильник, как что-то уронил, как выругался сквозь зубы - привычно, зло.

А потом наступила тишина.

Изуку лежал на спине, глядя в потолок. Руки сами натянули футболку, штаны. А после лёги замер, будто тело отключили. Только слёзы всё текли - не от боли, не от страха. От того, что он вдруг понял то, что понять было страшнее любого удара.

Бакуго не отпустит его никогда.

И это не потому, что ненавидит. Была другая причина.

Как то Мидория всё таки уснул. Голова была тяжелая от мыслей и даже на утро было странное тошнотворное чувство. Они метались, сменяя одну другой, проматывая вчерашний вечер от прихода Кацуки, до его ухода спать на диван. Бакуго и до этого было тяжело понять, а сейчас совсем всё стало плохо. Пьяный бред? тогда зачем приплетать детство? Или говорить такие слова.. Которые обычно предназначены для избранных сердцем людям? действия Кацуки, поступки и слова не совпадают с тем, что переживает Мидория по сей день. Может

Бакуго сумасшедший?

Или Изуку тоже сошёл с ума.

---

Следующие дни были обычными. Никакого упоминания о той ночи. Кацуки всё так же был жесток и груб, снова угрожал и побои не прекратились только в этот раз он не бил по лицу. Мол чтобы "Пидорские штучки не использовал".
Изуку стал задерживаться в академии под предлогом об экзаменах. Засиживался в библиотеке до поздно - там можно было, его никто не тронет и есть возможность затеряться в лабиринте стеллажей от чужих глаз.

Мидория действительно готовился к экзаменам и прочим работам, но всё же время от времени проваливался в раздумия. В частности думал о Кацуки и той ночи.

А ведь она была первой в своём роде, когда Бакуго вел себя откровенно, почти обножив душу перед Изуку, но без ласки и теплых слов - только пародия, попытка или блеф. А может он просто был слишком пьян и попытался расположить к себе Изуку, чтобы тот и дальше терпел его побои. Вот только Мидория и без этого бы терпел - он неисправим.

Сидя за столом перед тетрадями с конспектами, Мидория пододвинул к себе стопку книг и принялся искать нужную. Тонкие пальцами скользики по корешкам, сложенными друг на друга. Вот оно! Открыл нужную страницу и принялся искать ответ на экзаменационный вопрос. Да, конспекты у него всегда полные, но дополнительная информация никогда не помешает. И пока взгляд водил по строкам, а страницы шуршали в тишине, мысли непроизвольно забрали внимание.

Был ведь ещё один случай в старшей школе.. Мидория словно прозрел, но от этого стало только хуже. К горлу подкатил комок тошноты, захотелось сплюнуть слюну, что мгновенно заполнила рот, содрать нежные губы.

Тогда они занимались физрой с классом и урок подходил к концу.

- Мидория, Бакуго и.. ты, Ёсико, уберите маты. Давайте живее только! - громко позвал учитель, посматривая на запястье, где висели небольшие часы с чёрным ремешком.

Мидория пошёл к первому мату и взял его вместе с одноклассником - глуповатым парнем в очках, который по большей части не занимался физрой, только изредка выполнял мелкие физические нагрузки. При этом он всегда был в форме, но на любой зачёт придумывал кучу причин, чтобы не сдавать. Один он ни за что не утащил бы этот большой, тяжелый мат - как, впрочем, и Изуку, - поэтому они сделали это вдвоём.

Изуку укладывал мат на другой в кладовой - небольшом помещении с тусклой лампой и запахом сырости.

- Ёсико, неси сюда... - поманил Мидория, обернувшись, ожидая увидеть там одноклассника с дрожащими руками еле как удерживающими мат.

Но замер.

Перед ним стоял вовсе не Ёсико.

Щуплый парень в очках, с прыщами на лице и глуповатым взглядом даже рядом не стоял с Бакуго Кацуки. Пусть сейчас их было гораздо меньше, чем у взрослого Кацуки, но мышцы уже тогда проступали сквозь тонкую спортивную форму с логотипом школы. Он держал в руках мат, дожидаясь, пока Мидория закончит и отойдёт.

Что было странно!
В обычное время он просто толкнул бы Изуку и сказал бы что-то злобное.

Кацуки бросил мат на пол перед собой, шагнул назад и в пол оборота закрыл дверь, щёлкнув замком.

- Каччан... з-зачем это?.. - Изуку попытался выдавить из себя вопрос, хотя уже знал: пытаться что-то говорить Кацуки - проигрышный вариант. Особенно когда ты Мидория.

Бакуго молча шагнул ближе, тогда как Изуку отступил, но недалеко - мелкое пространство закончилось (маты лежали в дальнем углу) и спина коснулась холодной поверхности стены. Кацуки наступил на несчастный старый мат, который до этого бросил, и стал настолько близко, что Изуку почувствовал его дыхание на своём лице - горячее, рваное.

А потом всё произошло быстро.

Кацуки прижал Изуку к стене, заломив одну его руку внизу за спиной, а второй поднял его за подбородок - резко, грубо, заставляя смотреть себе в глаза.

Изуку не успел ни испугаться, ни оттолкнуть.

Сухие, шершавые губы прижались к чужим.

Поцелуй был не нежным. Не робким. Он был жёстким, собственническим, почти злым - таким, каким Бакуго делал всё, к чему прикасался. Он не просил. Он брал. Вдавливал Изуку в холодную стену, не давая ни отстраниться, ни вздохнуть.

Мидория замер. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, мешая думать, мешая дышать. Губы горели - от грубости, от неожиданности, от того, что он не понимал, что происходит.

В голове метались обрывки мыслей: Качкан целует меня? Качкан? Зачем? Почему?

Но ответа не было. Бакуго не объяснял своих поступков. Никогда. Даже тошнота в горлу не успела подступить.

А его губы всё ещё сжимали, сминали губы Изуку - с требованием, с яростью, с чем-то ещё, чему Мидория боялся дать имя. Изуку попытался сопротивляться, отвенуть лицо, но рука Кацуки сжала скулы, принуждая открыть рот и чужой язык проник, собственически исследуя и вылизывая зубы, нёба.

В кладовке было душно. Пахло сыростью, старыми матами и - им. Запах Кацуки будто въедался в кожу Мидории, заставлял гореть внутренности, кипеть кровь. Изуку показалось, что он сейчас задохнётся, он чувствовал себя странно.

Кацуки, впрочем, и не думал отпускать. Напротив - разжал хватку на запястьях и убрал с лица Мидории. но ладони его заскользили дальше, вниз, ощупывая тело сквозь тонкую ткань футболки, сжимая кожу, отодвигая пальцами резинку спортивных штанов. Мидория запаниковал, он почувствовал, как внутри что-то надрывается - тихо, беспомощно, - будто Бакуго водил по натянутым струнам острым лезвием, прежде чем надавить и пустить алую кровь.

И тогда Изуку оттолкнул его.

Со всей силы - в грудь, так, что Кацуки качнулся назад и наконец отстранился. Руки, которыми Мидория толкнул, дрожали.

- Ты мерзкий! - выкрикнул он, и голос его, обычно тихий и сдавленный, вдруг сорвался на крик. - Мерзкий!! Как ты можешь так со мной поступать - после всего, что сделал?! -

Он был зол. По-настоящему. Болезненно, отчаянно зол. Брови нависли над глазами тяжелыми тучами, губы сжались в тонкую нить, и он смотрел снизу вверх - не привычно умоляюще, а волчонком, загнанным в угол и готовым кусаться.

Бакуго замер. Стоял столбом, будто сам не понимал, что только что делал. Будто очнулся посреди чужого сна. Оба дышали тяжело, надрывно, словно пробежали всю Японию на одном дыхании, и воздух в тесной кладовке стал вязким, почти непереносимым.

Голос Изуку дрожал, но в нём больше не было просьбы. Была требовательность. Злая, жгучая. Тишина возникшая после его крика давила, всё же Кацуки пугал просто своим присутствием и непредсказуемыми действиями, но сейчас за Изуку говорил адреналин, который резко прилил в кровь.

- Бьёшь, целуешь.С каких пор ты такой? Выбери что-то одно, наконец! Не смей меня трогать, если определиться не можешь, пидор. -

Сорвалось само - едким, жгучим ядом, прямо в лицо Кацуки.

И, следом, почти сразу - хлопок.

Звонкий. Резкий. Как выстрел в тишине.

В темноте вспыхнули зелёные искры - рассыпались по кладовке причудливым роем, замерцали, заметались, отражаясь от стен, заваленных старыми матами. Свет озарил лицо Изуку, его руку - ту самую, которой он только что ударил. Пальцы полыхнули яркой, багровой сеткой, оплетающей мышцы, будто кто-то вычертил на коже карту запретной силы. Искры бежали по руке, словно ток, и гасли так же быстро, как рождались. Рука почему то заныла, будто мышцы резко потянули, надули и надавили.

Удар вышел сильным. Кацуки мотнул головой, отшатнулся. На лице его уже проступал красный след - воспалённый, из которого вот-вот должна была выступить кровь.

Изуку пришёл в себя. Слишком поздно - или слишком рано. Взгляд его упал на собственную руку, и он замер, потрясённый. Красная сетка ускользала, пряталась под кожу. Искры таяли. Кладовка снова погружалась в полумрак, где тусклая лампа под потолком едва разгоняла тьму.

Бакуго медленно повернулся к нему.

И в этом движении было что-то звериное, опасное, неотвратимое. В его глазах пылал огонь - не тот, что был минуту назад. Хуже. Чистая, незамутнённая злоба, перед которой ничто не могло устоять. Мидория испуганно прижал ударившую руку к груди, будто пытался спрятать доказательство собственной смелости.

Изуку вздрогнул, стул под ним жалобно скрипнул. Парень чуть ли не смял книжную страницу и тут же опомнился, начал поправлять и растирать заломы.

Дальше вспоминать не хотелось..

Он помнил только вспышки: как пол стремительно приблизился к лицу, как его собственные руки, выставленные для защиты, оказались бесполезны, как глухие удары смешивались с хриплым, сдавленным плачем, которого он не мог остановить. Кацуки бил, бил так, будто Милория только что украл и сломал что то очень важное. Как старый мат под спиной пах сыростью, плесенью и чужим, давно высохшим потом.

А потом - темнота. И голос сверху, рубленый, равнодушный:

- Я сделал выбор, урод. Уже давно.

Конечно Кацуки его сделал. Иначе и быть не может.