согрей, но не сжигай

Изуку остался лежать на холодном полу, свернувшись в тугой, дрожащий клубок.

Спина горела. Не просто болела - горела, словно к коже всё ещё прижимали раскалённую сковороду. Поясница пульсировала глухой, тяжёлой болью после удара кулаком, и каждое движение отдавалось новым приступом тошноты. Под веки всё ещё текли слёзы - не от обиды, нет, от чистого, животного отклика тела на боль.

Но прошло, кажется, несколько минут. Или секунд. Или получаса. Изуку перестал понимать время - оно растеклось вязкой, липкой патокой, в которой каждый вздох давался с трудом.

Нужно встать.

Мысль пришла откуда-то издалека, чужая, но настойчивая. Нельзя оставаться здесь. Бакуго мог вернуться. Или кто-нибудь мог войти. Или... или просто нельзя, потому что иначе он так и пролежит до утра, а утром приедет мама Кацуки и вероятно отец, они увидяи его, увидят выжженную спину, пригоревшую к ране ткань, синяки...

Мицуки не злая. Но она не на его стороне, потому что с детства Изуку с ней мало общался, в отличие от Инко.

Изуку сглотнул - в горле пересохло, язык прилип к нёбу. Он попробовал пошевелиться, и простой поворот плеча вызвал новую волну боли. Всхлип вырвался сам собой, сдавленный, почти беззвучный. Нельзя плакать. Бакуго не здесь, но привычка осталась.

- Вставай, - прошептал он себе под нос. Голос сорвался, прозвучал тонко, по-детски.

Он упёрся ладонями в пол - левая сразу заскользила по чему-то влажному. Изуку опустил взгляд. Кровь. Ещё не засохшая, тёмная на сером ламинате. Его собственная кровь. На пальцах остались красноватые разводы, и при виде этого к горлу подкатила тошнота.

Не думать. Встать.

Медленно, по миллиметру, он разогнул ноги, выпрямил спину - и тут же зашипел от резкой вспышки в пояснице. Кацуки ударил так, что, наверное, оставил синяк размером с кулак. Изуку сел, шатаясь, обхватив себя за плечи, и несколько секунд просто сидел, раскачиваясь вперёд-назад, как в трансе.

Дышать. Глубоко. Носом - выдох ртом. Так учила мама, когда он падал с велосипеда, чтобы прийти в себя, принять произошедшее. Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Лёгкие всё ещё горели, но не так сильно. Изуку поднял голову и огляделся. Кухонный проём. Коридор. Спальня - там, где сейчас, наверное, Бакуго, слушает музыку, делает задание из академии, живёт своей нормальной жизнью, пока он, Изуку, сидит в собственной крови на полу.

Не думать о нём.

Нужно добраться до ванной. Обработать спину. Если футболка пригорела к ране, её нельзя срывать - так мама говорила когда-то давно, когда Изуку впервые случайно обжёг руку о плиту. Да и в целом мама переживала за Изуку. Ведь в дестве он постоянно ранился, ударялся, иногда ломал что-то но всегда с улыбкой на лице будто это пустяк. Но сейчас.. Сейчас это не глупые случайности и неуклюжесть Мидории. Благо и советы матери и медицинское образование на факультете помогает сейчас оказать себе помощь.
Нужно намочить тёплой водой, аккуратно отделить. И дезинфицирующее. У них есть перекись, Изуку точно знал, она в ванной, ведь ещё недавно ею обрабатывал губу, которая, к слову, до сих пор не зажила, но сейчас беспокоила куда меньше других травм.

Вот только, чтобы дойти до ванной, нужно встать на ноги.

Изуку быстро ретировался к стене опёрся о неё - пальцы всё ещё дрожали - и медленно поднялся. Мир качнулся, завалился набок, и он замер, прижимаясь щекой к холодной штукатурке, давая телу привыкнуть к вертикальному положению. Поясница ныла при каждом вдохе, но терпимо.

Сделаю шаг. Потом ещё. И ещё.

Он двинулся вдоль стены, не отрывая от неё ладонь - та, что была чистая, не в собственной крови, волоча ноги, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в обожжённой спине. В коридоре было тихо. Только собственное хриплое дыхание и редкие всхлипы, которые он уже не пытался сдерживать.

Ванная оказалась открыта. Изуку включил свет - яркий, холодный, беспощадный - и увидел себя в зеркале.

Бледное лицо. Красные, опухшие глаза, рана на губе. Грязные следы от слёз на щеках, с одной стороны синее пятно - синяк. Футболка на спине прожжена насквозь, края почерневшей ткани прилипли к телу, и вокруг раны кожа покраснела, пошла пузырями.

Изуку смотрел на своё отражение ровно три секунды. Потом опустил взгляд и отвернулся.

Не смотреть. Противно. Не думать. Страшно. Действовать. Больно.

Он намочил полотенце тёплой водой и, закусив губу до крови, начал аккуратно прикладывать его к пригоревшей ткани. Влага медленно размачивала спекшиеся волокна, и каждый миллиметр отделения отзывался новой порцией боли. Изуку работал молча, только иногда постанывая сквозь зубы. Слёзы катились сами собой, но он их даже не вытирал - всё равно бесполезно.

Когда футболка наконец отошла, он скинул её на пол и посмотрел на спину в маленькое настенное зеркало, изворачиваясь под неестественным углом. Рана выглядела страшно: красное, мокнущее пятно размером с ладонь, по краям - пузыри, в центре - обнажённая, блестящая кожа.

Изуку выдохнул. Потом открыл аптечку, достал перекись и бинты.

Руки дрожали так сильно, что он едва не уронил бутылёк. Но он справился. Полил прямо на рану, зашипел от жгучей боли, промокнул стерильной салфеткой. Наложил повязку - криво, но плотно. Хорошо хоть в наличии был как одноразовый так и эластичный многоразовый бинт на лепучке.

- Всё, - сказал он своему отражению. Губы дрожали, голос ломался. - Всё, Изуку. Ты справился.

Кто ему это скажет если не он сам? Он больше не плакал. Он просто стоял, привалившись к раковине, и ждал, когда перестанет трястись.

Изуку закрыл глаза и прислонился лбом к холодному зеркалу.

Завтра приедут родители. Ты должен выглядеть нормально. Ты должен спрятать это.

Ты умеешь прятать, Изуку.

Только сегодня у тебя получилось не очень хорошо.

И всё же, пока Кацуки был в комнате и готовился ко сну, Мидория решил действовать на благо себе.
Обезболивающее и мази лежали в верхнем ящике - слишком высоко для его роста. Изуку придвинул шаткую табуретку, с трудом вскарабкался на неё, чувствуя, как каждый миллиметр движений отзывается болью в обожжённой спине. Дрожащими пальцами нащупал пакет, который Тодороки отдал ему вместе с другим пакетом. В одном была косметика в другом же аптечная препараты - самые необходимые при ушибах, температуре, порезах и ожогах: Мазь, таблетки, кремы.. Оттуда достал две таблетки, проглотил их сухими, горькими - даже не запил, потому что было не до того. Потом выдавил на пальцы мазь - сильную, от ушибов и гематом - и толстым слоем нанёс на скулу и уголок губы. Трещина на губе заныла, но это было ничем по сравнению с тем, что горело на спине.

Всё быстро убрал обратно в ящик, мысленно в тысячный раз поблагодарив Шото, пошатываясь, слез с табуретки.

Ходить приходилось трудно. Каждый шаг отдавался тупой болью в поясницу и заставлял сутулиться, двигаться мелкими, осторожными шажками, словно он нёс на спине раскалённый лист железа. Но убрать место побоища нужно было. Нельзя оставлять кровь на виду - если кто увидит, возникнут вопросы и тогда Бакуго точно закончит мучения Изуку.

В живых не оставит.

Сколько времени он потратил на то, чтобы оттереть бурые разводы от деревянных половиц, он бы не сказал. Он ползал на побитых коленях с влажной тряпкой, тёр одно и то же место снова и снова, пока ладони не покраснели, а спина не заболела ещё сильнее. Постепенно доски поддались, становились чистыми - не идеально, но на первый взгляд незаметно что там была пролита кровь. Изуку выдохнул. И на том спасибо.

В сон клонило жутко. День словно длился вечность - бесконечную, липкую вечность, в которой он успел огрести по лицу с утра, получить таблетки от нового знакомого, спрятать таблетки, получить взрывом по спине, содрать пригоревшую футболку, пережить удар кулаком и пинки, а теперь ещё и драить полы. Изуку расставлял вещи по местам - тряпку в стирку, средство для полов в ящик - и думал только об одном: уехать. Далеко-надолго. Ото всех. А может просто лечь и проспать месяц. А ещё наесться вкусной еды. Чтобы горя не знать.

Усталый взгляд скользнул к окну. Там уже было совсем темно - глухая, поздняя ночь. Часы на кухне показывали далеко за полночь, а завтра - учёба.

Изуку тихо поплёлся в спальню. Пора было сменить испорченную, прожжённую футболку на другую и наконец-то лечь.

В комнате, которую они делили с Кацуки, свет не горел. Только тусклые отблески уличных фонарей просачивались сквозь тонкие занавески, чертили на полу бледные прямоугольники. Кацуки уже спал - Изуку услышал его ровное, чуть хрипловатое дыхание. Тот не ворочался, даже, кажется, тихонько сопел - верный признак того, что он давно провалился в глубокий сон. В нос бил неприятный запах табака, будто Бакуго курил в комнате.

Изуку задержал дыхание, снял с себя рваную футболку, стараясь не задеть повязку на спине. Натянул чистую - мягкую, свободную - и с величайшей осторожностью опустился на край кровати. Матрас предательски скрипнул, но Бакуго даже не шевельнулся.

Об одеяле Изуку даже не думал. После первой ночи, когда он чуть не задохнулся от духоты, он понял: лучше никак, чем так. Но сейчас не беспокоил ни жар, ни холод. Усталость выжгла всё внутри досуха.

Он лёг на живот - так, чтобы не давить на обожжённую спину, - положил голову на сложенные руки и выдохнул. Долго, глухо, всем телом.

В комнате было тихо. Бакуго ровно дышал в темноте. Уличный фонарь отбрасывал на потолок дрожащий жёлтый свет.

Изуку закрыл глаза. Сейчас его не тронут. Изуку немного отдохнёт.

Сознание поплыло. Где-то на грани сна он ещё услышал собственное сердце - слишком громкое, слишком тревожное. Но даже оно начало затихать.
Сейчас можно было просто спать.

Изуку провалился в темноту.

****
Всю ночь Изуку задыхался - во сне, наяву, на грани. Несколько раз он открывал глаза в кромешной тьме, прислушивался к собственному хриплому дыханию, ловил себя на том, что сердце колотится где-то в горле, и снова проваливался в неглубокое, тревожное забытьё. Утром голова гудела так, будто внутри поселился целый отбойный молоток.

Будильник тихо завибрировал на тумбочке ровно в пять. Изуку поспешил выключить его - нашарил дрожащей рукой и нажал на кнопку, чувствуя, как каждый миллиметр тела протестует против движения. Спина ныла глухой, пульсирующей болью, напоминая о вчерашнем: о взрыве, о крике, о том, как футболка пригорела к коже. На ногах, там, куда пришлись пинки Бакуго, уже проступили синюшно-жёлтые пятна.

Мидория медленно, очень медленно сел на кровати, замер на несколько секунд, давая темноте перед глазами рассеяться. В комнате было очень душно, простынь была будто бы влажной после сна от пота. Бакуго спал рядом - ровно, глубоко, даже не шелохнулся. Изуку на цыпочках, затаив дыхание, выскользнул из комнаты.

Первым делом он направился на кухню. Подтащил всё ту же шаткую табуретку, вскарабкался на неё - спина отозвалась резкой вспышкой, но он стиснул зубы - и вытащил из верхнего ящика два небольших пакета. С ними он тихо прошёл в ванную.

Там, при тусклом утреннем свете из маленького окна, он умылся - жмурясь от боли при каждом разгибании. Посмотрел в зеркало. Трещина на губе, к счастью, почти затянулась - лишь тонкая корочка напоминала о вчерашнем. А вот синяк под глазом держался стойко: он лишь слегка поменял цвет, перейдя из багрового в фиолетово-жёлтый, и никуда не собирался исчезать.

Изуку вспомнил наставления Тодороки - чёткие, спокойные, словно инструкция к сложному прибору. Запомнил он их с первого раза, но вот на практике всё выходило нелепо. Он достал из пакета крем, намазал лицо, потом принялся за тональный - растушёвывал, вбивал пальцами, стараясь скрыть синяк. Получалось неестественно: слой лежал плотным, чужеродным пятном, и границы были видны невооружённым глазом. Может, просто непривычно? Изуку никогда не красился - зачем ему это? В школе он видел, как девочки на переменах колдовали над зеркальцами, как потом учителя заставляли их всё смывать, а те только смеялись и на следующем уроке снова приходили с идеальным макияжем, словно это занимало от силы пять минут.

Он взял кисточку, нанёс румяна - самую малость, совсем чуть-чуть, чтобы лицо не казалось восково-бледным. Потом открыл гигиеническую помаду с лёгким оттенком - провёл по губам. И снова посмотрел в зеркало. Да, не идеально, но гораздо лучше, чем было. Он подтушевал пальцами тональник ещё и тогда точно было не видно границ.

Ран на лице будто и не было. Синяк исчез под тоном, трещина замаскировалась помадой, румяна добавили жизни. Лицо выглядело свежим - почти здоровым. Изуку даже удивился: получилось.

И не хуже чем у школьниц.

Он выпил обезболивающее - две таблетки, запил прямо из-под крана, - потом аккуратно спрятал все средства под ванну, оставив при себе только помаду. На случай, если придётся поправлять в течение дня.

Всё это заняло целый час.

На завтрак времени оставалось в обрез. Изуку быстро, но старательно пожарил омлет с рисом - золотистый, пышный, - нарезал помидоров тонкими дольками, выложил всё на тарелку и накрыл на стол. Кухня мгновенно заполнилась аппетитным, домашним ароматом - от него свело живот, и даже кофе, который Изуку терпеть не мог, вдруг заманил своим горьким, терпким запахом.

Но есть было нельзя, да и некогда..

Он на цыпочках зашёл в спальню. Бакуго всё ещё спал - ровно дышал в полумраке, отвернувшись к стене. Изуку замер на секунду, прислушался, потом быстро, без единого лишнего звука выудил из шкафа форму и так же бесшумно выскользнул обратно.

Одевался он уже в коридоре. Тёмно-синие брюки, белая рубашка - пуговицы дрожащими пальцами, - красный галстук, серый пиджак. Домашнюю одежду, в которой он спал, Изуку свернул и оставил в ванной, на стиральной машинке. Подхватил сумку.

Он очень хотел уйти до того, как проснётся Кацуки. И у него получилось.

Изуку тихо притворил за собой входную дверь, не забыв захватить куртку и шарф и вышел на улицу - в серое, холодное утро, которое пахло свободой ровно настолько, насколько это вообще было возможно.

Приближающаяся зима давала о себе знать холодными порывами ветра, инеем на давно пожелтевших листьях и крышах машин. Изуку вдохнул полной грудью - и, несмотря на тупую, ноющую боль в спине, ему вдруг стало хорошо. Как никогда. Дома духота мучила всю ночь, не давая нормально дышать, а сейчас, в этой утренней прохладе, хотелось просто стоять и спать. Спать здесь, на ветру, прислонившись к шершавому столбу.

Перед самым переходом мимо пронеслась машина, громко прогудев - Изуку дёрнулся так резко, что едва не потерял сознание от страха. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Засыпать на ходу оказалось большой ошибкой. Он моргнул, прогоняя остатки сна, и перевёл взгляд на светофор - горел красный. Куда он вообще пошёл?

До академии он добрался за полчаса медленного, осторожного шага, стараясь не делать резких движений. Поднялся на свой этаж, зашёл в аудиторию, сел на привычное место у окна и уставился в одну точку, готовясь к занятиям и пытаясь не приложится щекой к парте, дабы отхватить кусочек сна.

На него никто не обращал особого внимания. Друзей у Изуку здесь не было - так, знакомые, с которыми он иногда перекидывался парой фраз об учёбе от случая к случаю. Никто не смотрел слишком пристально, никто не задавал лишних вопросов. Именно так, как он любил. Наверное любил.

Весь день прошёл в полудрёме. Изуку зевал на лекциях, пряча лицо за ладонью, старался двигаться аккуратно, не привлекать к себе внимания. На переменах выходил в туалет - не столько по нужде, сколько затем, чтобы поправить помаду и убедиться, что синяк всё ещё надёжно скрыт под тональным кремом. Зеркало в мужском туалете отражало бледное, но целое лицо, и на душе становилось чуть спокойнее.

День сменился тёмным, промозглым вечером. Уставшее тело ныло сильнее, чем утром, - казалось, каждый мускул, каждая косточка напоминала о себе отдельно. Изуку поймал себя на мысли, что этот ужас никогда не закончится. Но вот прозвенел последний звонок, вот он собрал сумку, вот вышел на улицу - и снова зашагал, клюя носом, едва переставляя ноги.

Лифт. Нужный этаж. Дверь в квартиру.

Изуку толкнул её, уже привычно ожидая ударившей в лицо духоты и едкого запаха табака, который пропитал стены за те дни, что он здесь жил.

Но вместо этого его встретил свежий, прохладный воздух.

Ошибся дверью? Изуку моргнул, огляделся - нет, всё правильно. Но пахло иначе. Свежестью. Лёгкими, приятными женскими духами, от которых почему-то защипало в носу.

Точно. Родители Кацуки должны были приехать.

И тут, словно по заказу, из гостиной в прихожую вышла Мицуки - с широкой, тёплой улыбкой, от которой у Изуку на секунду перехватило дыхание.

- Привет, Изуку! Давно не виделись! - её голос звенел, как колокольчик. Она шагнула вперёд и крепко обняла его, прижала к себе, потрепала по зелёным, вечно взъерошенным волосам - и тут же отстранилась, заглядывая в лицо.

Взгляд Мицуки скользнул по его скулам, по губам, задержался на том месте, где под тональным кремом прятался синяк.

Изуку накрыла паника. Холодная, липкая, от которой внутри всё оборвалось. Неужели увидела? Неужели тоналка размазалась за день? Рука дёрнулась к лицу, прикрывая щёку, но он вовремя опомнился и уронил её обратно.

Из кухни, не спеша, вышел Кацуки. Он вскинул бровь, глядя на Изуку, - с лёгким удивлением, будто не ожидал застать его здесь. Да и к лучшему. Изуку с первого дня не горел желанием, чтобы его ждали в этой квартире. Но сейчас важнее всего была реакция Мицуки.

Женщина продолжала разглядывать его лицо. Изуку чувствовал, как под слоем косметики начинает гореть кожа, как предательски колотится сердце.

- Неужели за лицом ухаживаешь? - вдруг спросила она, и глаза её заблестели. - Кожа лучше, чем у меня в молодые годы! Вот негодяй, а!

Изуку замер, не зная, что ответить.

- Охмурил Бакуго своей красотой, - Мицуки рассмеялась - звонко, искренне, - и, не дожидаясь реакции, развернулась и пошла обратно на кухню.

В прихожую доносился запах домашней еды, которую он только сейчас смог учуять. Живот заурчал, напоминая о себе, ведь Мидория со вчерашнего дня ничего не ел. Но Изуку всё ещё стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как внутри медленно отпускает стальная пружина.

- Мидория, раздевайся и пойдём кушать, я вам приготовила! - донеслось уже из кухни.

Кацуки хмыкнул, бросил на Изуку короткий, ничего не значащий взгляд и скрылся следом.

Изуку остался один в прихожей. Он медленно выдохнул - так, что затрещали рёбра, - и начал куртку.

Всё было нормально. Никто ничего не заметил.

Пока что.

Изуку оставил сумку в прихожей на вешалке, куртку и обувь там же. Быстро сменил одежду на домашнюю - форму аккуратно сложил в шкаф в спальне - и поплёлся на кухню. Глаза жутко сохли: то ли от недостатка сна, то ли от чего-то другого, что высасывало из него все силы по капле.

Он прошёл чуть дальше к столу и уже хотел поздороваться, как вдруг Мицука вскрикнула:

- Мидория!! А это что за синяки на ногах и руках??

И вот тут стало по-настоящему страшно. Изуку совсем забыл о том, что надел шорты в качестве домашней одежды.

Изуку украдкой метнул взгляд на Кацуки. Тот был напряжён, словно пёс, который вот-вот сорвётся с цепи. Алые глаза блестели в кухни, желваки играли под тонкой кожей, кулаки то и дело сжимали несчастную ложку так, что та, казалось, вот-вот хрустнет.

В ушах на миг зазвенело, в голове стало пусто. А потом внезапная мысль, как пуля, прострелила череп.

Какова природа Мидории? С самого рождения он постоянно падал и травмировался. Был неуклюжим во всём - спотыкался на ровном месте, врезался в косяки, собирал синяки откуда ни возьмись. Сейчас, в более взрослом возрасте, он стал аккуратнее. Но тем не менее.

- Я упал на физре, - ответил Изуку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Была практика против факультета героев. Там и набил синяки.

Он неловко почесал затылок, натянув на лицо глупую улыбку - такую, от которой самого блевать хотелось. Мицука приняла ответ - приняла с озабоченным выражением лица, хотя это было ей не слишком свойственно. Мицука вообще отличалась от Инко своим строгим, грубоватым характером, совсем не похожим на других мам. Она была громкой, яркой, а Инко же наоборот- тихой, спокойной, доброй.

- Изуку, будь осторожен, пожалуйста! - сказала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то мягкое. Как будто Мидория не знал, что она так умеет. Может эта ситуация поменяла её отношение к Изуку? - Тебе, наверное, нелегко там учиться... Ну ладно, не будем об этом. Садись! Голодный, наверное.

Мидория гулко сглотнул, когда Мицука отвернулась к плите, и чуть не выдохнул вслух от облегчения. Кажется, и Бакуго расслабился - увёл взгляд в тарелку, задумался о чём-то своём, разжал кулаки.

Изуку сел за стол.

Атмосфера была непривычной. За одним столом с Бакуго Мидория никогда не ел - потому что последний считал унижением принимать пищу рядом с «отбросом». Но сейчас Кацуки спокойно это терпел. Видимо, очень хотел показать маме, что у них «те самые отношения», о которых он всем наплёл, чтобы запереть Изуку и мучить его наедине.

Мицука повернулась с полной тарелкой - на ней аппетитно дымилось блюдо из кусочков мяса, густой подливы и нежного картофельного пюре. Живот у Изуку болезненно заурчал, умоляя проглотить хоть одну ложку. Следом на стол поставили чай.

Повисла неприятная пауза. Будто никому нечего было сказать.

- Мицуки, - робко поинтересовался Мидория, наконец зачерпнув пюре и отправив ложку в рот. - Почему вы решили навестить нас?

Великолепно. Хотелось даже заплакать от приятных ощущений - тёплая, домашняя еда, которой его здесь никто никогда не кормил. Но об этом даже речи идти не могло.

- Ох, Инко позвонила, - ответила Мицука, улыбнувшись. - Сказала, что переживает за вас. Еды ведь нет, а денег у вас только от стипендии. Вот и решила завезти вам немного.

Женщина подошла к холодильнику, находившемуся чуть позади Мидории, и распахнула дверцу. Белая, пузатая коробка была битком забита продуктами - Изуку аж поперхнулся.

- Маловато, да? - с сарказмом спросила женщина и рассмеялась.
- Там ещё по мелочи, порошок для стирки привезла ну такое -

Изуку закашлялся, прикрывая рот салфеткой. Он был очень благодарен так как понимал, что Бакуго не собирается ничего такого покупать, даже еду и Изуку всё будет тянуть на себе и этот жест от родителей он считал помощью, в первую очередь, себе в такой трудной ситации.

- Бакуго много ест, - продолжила Мицука, хитро прищурившись. - Думаю, заставляет тебя готовить, да?

Изуку улыбнулся, поджав губы, и покосился на реакцию Кацуки. Тот сидел, будто воды в рот набрал - мрачный, насупленный. Но иногда будто выжигал взглядом, Изцку это прекрасно чувствовал.

- Мы поровну делим обязанности, - сказал Мидория. Голос дрогнул, но женщина не придала этому значения.

- Мы с Инко только и обсуждали ваш съезд, - мечтательно протянула Мицука, садясь на стул между парнями. - Как так вообще получилось? Этот оболдуй всё детство колотил тебя, да дрались вы, как дикие, а тут... полюбили друг друга. Вот как так бывает?

Женщина засмущалась, прикрыв губы рукой, пряча за ладонью улыбку, поглядывая на обоих.

А у Мидории от последних слов мурашки пробежали по телу. Противные, крупные, подогнавшие тошноту к горлу. Если бы Изуку мог показать свою злость, то он был бы точной копией Бакуго - разгромил бы всё и всех и глазом не моргнул. Почему имнно злость?

Потому что в глубине души Мидория очень злился на Кацуки, а обида - горькое дополнение. Вся эта вышедшая ситуация - обсурд, сколько бы Мидория не думал бы об этом.

Но показать это - всё равно что идти самостоятельно по скрипучим половицам, босиком к эшафоту. Изуку посмотрел на Бакуго. Тот - на него. Изуку быстро увёл взгляд, опустив в тарелку.

Даже аппетит пропал.

- Вы хоть предохраняетесь? - вдруг спросила Мицуки.

Вот это вообще выбило Мидорию из колеи. Контрольный в голову.
Ну и мерзость. Он перевёл на неё шокированный взгляд, а та сразу захихикала. Вот только это не смешно. Изуку даже представить их соитие с Бакуго не мог. Страшно, противно, больно.

- Да шучу я, шучу! Не переживай так, Мидория. Если Кацуки любит тебя, то ни за что не сделает тебе больно - даже в таком плане. -

Она подмигнула.

А вот Мидории стало не по себе.

Он не поверил в её слова. Кажется, Бакуго не умеет любить никого, кроме себя. И на секунду Изуку разозлился и на свою мать, и на Мицуки - за то, что они так легко поверили Кацуки. Хотя тот всю жизнь действиями и словами показывал обратное: как сильно ненавидит своего «друга детства» Изуку, как хочет от него избавиться - постоянно затевая дурацкие, беспричинные драки, запирая Мидорию где попадётся, унижая разными способами и подстрекая других.

Но внезапно в голову пришла другая мысль. Картина. Как Бакуго сидит перед Мицуки - и объясняется в любви к Изуку.

Холодный, агрессивный Кацуки, который не знает, что такое доброта, вдруг говорит о любви! Да не к какой-то девушке, а к парню, с которым провёл почти всю свою жизнь. Такими словами не разбрасываются. О таком не шутят.

Тогда да. В это действительно можно поверить.

Обвинение снято. Изуку проглотил ещё одну ложку блюда вместе с обидой, стараясь не заплакать.

- Масару, к сожалению, не смог приехать, - вздохнула Мицука. - У него дела срочные по работе. Вот ещё! Мы для вас сюда диван купили!

Женщина оглядела кухню, улыбаясь, будто уже представила, как обставит её по-своему, чтобы стало уютно.

- Кухня большая, из неё можно и гостиную соорудить. Поставить диван перед столом, напротив той стены - а туда и телевизор. Ну?

Она указала на пустое место как раз сбоку от Кацуки. Там действительно было много пространства, где можно было хорошо расположиться.

- Слышь, старая, - внезапно подал голос Бакуго, и его тон заставил Мидорию поднять глаза. - Не смей делать тут свои порядки.

Мицука тут же дала ему затрещину - не больно, скорее символически, - и потрепала его блондинистые, вечно взъерошенные волосы.

- Пока я плачу за эту квартиру, то могу делать всё, что захочу, мелкий. Вам же лучше.

И правда. Лучше. Только если бы всё было так, как представляли себе Мицуки и Инко. Вот только они не знали правды. Оставь Кацуки и Изуку наедине - Бакуго разорвёт Мидорию на части и сожрёт, не подавившись.

Изуку поёжился.

Но всё же новость о диване обрадовала. Он выдавил из себя улыбку - обращённую к маме Кацуки:

- С-спасибо вам большое!

И этого оказалось достаточно, чтобы тронуть женщину. Мицуки встала со стула подошла ближе к Мидории и обняла его - крепко, по-матерински, словно своего маленького сына.

- Что за прелесть, - выдохнула она. - Ты береги его, Кацуки.

Кацуки лишь хмыкнул, встал из-за стола и отнёс тарелку в раковину. Не кинул - он поставил её! Изуку заметил это и почему-то стало ещё страшнее. Это мелочь, но даже она означала что в этом он не считается с Мидорией.

Мидория тоже доел - насколько смог, - когда его наконец выпустили из объятий.

Мицука засобиралась домой, ссылаясь на поздний час. А вот Мидория желал, чтобы она осталась подольше. С ней было... спокойнее. С ней Кацуки превращался в почти нормального человека.

- Мы хотим с Масару отправиться в поездку, на горячие источники, - сказала Мицука уже в прихожей, натягивая пальто. - Вас тоже возьмём. Так что ничего не планируйте в ближайшее время.

Она улыбнулась, чмокнула Кацуки в щёку - тот скривился, но не отстранился, - помахала Изуку рукой и вышла.

Дверь закрылась.
Щелчок замка прозвучал, как приговор.

В прихожей повисла тишина. Изуку стоял, не в силах пошевелиться, и чувствовал спиной этот взгляд - тяжёлый, почти физический. «Когда не знаешь, что делать, - стой там, где стоишь, и не дыши лишний раз» - всплыло в голове откуда-то из детских книжек. Только сейчас это правило работало против него.

Он боялся повернуться. Боялся остаться на месте. Боялся даже моргнуть.

«Страх - не главное чувство. Главное - что ты делаешь, когда он уже пришёл» - говорил когда-то Всемогущий. Но сейчас Изуку не был героем. Сейчас он был просто добычей, загнанной в угол.

Он нашёл в себе силы обернуться.

Кацуки стоял в проходе в кухню, прислонившись плечом к косяку. Плотно обтянутая майкой грудь спокойно вздымалась. Руки - руки, которые Изуку так хорошо знал в сжатых кулаках - сейчас лежали в карманах. Но это спокойствие было хуже любого крика.

«Тишина иногда громче взрыва».

Почему он не уходит? Почему просто стоит и смотрит?

Изуку решил, что лучше не испытывать судьбу. Два быстрых шага к ванной. Ручка двери - холодная, спасительная. Щелчок выключателя - тусклый свет внутри обещает убежище.

Он почти шагнул.

Но за шиворот его дернули назад с такой силой, что мир перевернулся. Дверь в ванную захлопнулась прямо перед носом, едва не прищемив пальцы. Изуку зажмурился, вжимая голову в плечи. В ожидании удара.

Горячая ладонь легла на горло. Не сильно. Просто обозначая контроль. Большим пальцем Кацуки надавил на кадык, и Изуку почувствовал, как перехватывает дыхание. Другая рука уперлась рядом с головой, замыкая ловушку. Тело Бакуго нависало сверху, жаркое, чужое и одновременно до боли родное.

Изуку открыл рот, как выброшенная на берег рыба, и судорожно хватал воздух. За что? За ужин? За то, что посмел съесть порцию? За то, что дышал в его присутствии?

Алые глаза изучали его лицо с пугающим, почти научным спокойствием. Взгляд, который раздевает до костей. Не до кожи - до костей. До самого нутра

И внезапно рука с горла ушла. Изуку дернулся, ожидая удара в освободившееся место - но вместо этого пальцы скользнули выше, прошлись по щеке с почти нежной осторожностью. Жестокость иногда маскируется под ласку. И это самое страшное.

Большой палец грубовато, с нажимом провёл по нижней губе, размазывая остатки малиновой помады. А потом мазнул по щеке, стирая и тональный крем.

Из-под маскировки проступил синяк. Темно-фиолетовый, с желтоватыми краями - как распустившийся цветок насилия.

- Ты пидор что ли? - спросил Кацуки низким, насмешливым тоном, будто издевался.

Это было настолько абсурдно, настолько несправедливо, что внутри всё перевернулось. В голове молнией пронеслось: «После того, что ты сделал, ты МЕНЯ называешь пидором?!»

Изуку дернул головой в сторону, вырываясь из захвата. Подбородок скользнул по шершавой ладони. Он зажмурился, готовясь к ответной реакции. Пусть ударит. Пусть даже этот жест - всего лишь дернуть щекой - будет его маленькой победой.

Война выигрывается маленькими сражениями. Даже самыми крошечными

Но удара не последовало.

Кацуки отстранился ровно настолько, чтобы холодный воздух просочился между их телами. Он смотрел на плотно сжатые веки Мидории, на то, как вздрагивают его ресницы.

- Слабак, - выдохнул Бакуго.

Но в этом слове не было привычной злобы. Было что-то другое. Ведь иногда оскорбление - это единственный язык, на котором человек умеет говорить о том, что болит.

Кацуки развернулся и пошёл в свою комнату. Уже в дверях бросил через плечо:

- Ванну помой за собой, урод. И не смотри на меня так. В следующий раз втащу.

Хлопнула дверь.

Изуку остался стоять, прижавшись лопатками к холодной двери ванной. В горле стоял ком.

Самые страшные пытки - те, после которых не остаётся следов. Только воспоминания.

Он не знал, что это было. Проверка? Момент слабости? Или Кацуки просто развлекался? А ведь точно, Мицуки сказала про горячие источники и они явно увидят синяки и ожог, тогда то к Бакуго будет куча вопросов. Поэтому, возможно, его не тронут в ближайшее время. Оно покажет.