Картография Молчания

В начале было так.
Сначала просто слово.
А после появился он.
Я помню первую из сотни наших встреч:
Поверхностный, кудлатый, невозможный ангел
Сиял, как будто бы мы старые друзья.
На время первой встречи.

-Привет, привет!
Ты снова здесь!
Ты помнишь?
Виделись недавно...

Я просто замер.

Кудри, легкая походка и наивный взгляд.
Мда, Его было бы трудно не узнать...
Он - ангел.
Начхав на все запреты,
Шагал навстречу мне.
А я же дьявол,
Сторонился.
Да где же видано чтоб ангелы
Водились с нами?
Те, кто привык считать грехи,
И те, кто их прощал.
Прилип он словно банный лист.
А я бежал надеясь все ж уйти.
Но будто бы насмешка от судьбы:
Господь приставил нас к детя.

Первой стала та,
Кто все зверьё несла домой.
Лечила лапы и усы.
А после отпускала в волю.
Он сны нашёптывал ночами
Про добрый мир
И про зверьё.
А я лишь наблюдал.
Но годы шли, а вера в чудо не угасла.
Надела белоснежный хласт,
Открыла домик.
Маленький такой, для всех,
Кто жался здесь к дверям.
А после - дети и внучата,
Теплый смех на кухне по утрам.
Мы навещали изредка, тайком,
Как тихо старят ее руки.
И в час, когда душа ушла,
Она была в кругу родных, любимых.
Он улыбнулся:

- Вот что значит жить.
Не зря все это, видишь?

И я тихонечко кивнул.

Странно: из колкостей мы перешли к смешкам.
Я оглянутся не успел
И мы уже хорошие друзья.
В какой момент мы сблизились?
Увы не знаю.
Но точно знаю -
Мы не разлей вода.
Он приучил меня к восходам.
Будил бесцеремонно, за плечо,
Тянул на крышу, в сырость, в холод,
Чтоб показать, как край небес алеет.
Я злился, кутаясь потуже.
А он стоял, подставив ветру грудь.
И говорил:

- Смотри, ведь это чудо!
И каждый раз оно другое.
Каждый новый раз как самый первый.
Прям дух захватывает здесь!

Я не любил рассветы всей душой.
Но нравилось смотреть, как он сияет
В первых утренних лучах.

Так минуло и не один десяток лет.
Подопечных было много.
А он все тот же, светлый.
Прям светился,
Стараясь в понимании людей.
Я лишь наблюдал.
И понемногу проникался.
Еще была противная привычка у меня.
Не припомню, когда началось,
Однако проклятые дымок
Везде преследовал, как напоминанье серы.
Он не ругал, не спорил, не кричал.
Он просто в дождь на улицу меня тащил.

- Пойдем, там ливень! Посмотри какая влага!

Я выходил ворча и пряча сигарету.
А он кружился, как мальчишка по двору,
Подставив кудри струям.
И мой окурок мок и гас, и тлел напрасно.
Я злился, но бросал. А после снова начинал.
А он опять:

- Там дождик снова!
Побежим гулять.

И танцевал, как будто в первый раз.
Смешной, нелепый.
Мокрый до последней нитки.
Спустя лет сто я бросил навсегда,
Но в дождь иль ливень
Мы снова мокли до последней нитки.

Эпоха за эпохой.
Ничуть не изменился он.
Мы стали лучшими друзьями.
Частенько мы ходили погулять.
Ходили по мирам
И принимали разные личины.
Вне рая или ада становясь простыми смертными.
И так старались их понять.
Во многом все они
Остались для меня загадкой.
Я все не мог привыкнуть.
Их разные поступки
Порой вводили в ступор.
А он им то сопереживал,
То радовался от души,
А иногда и огорчался.
Он для меня все объяснял.
А после трудного денька,
Порой мы, не сказав ни слова,
Оказывались около пруда.
Бывало так -
Я прихожу, а он уже сидит.
И увидав меня, берет за руку.
Чтоб отвести поближе к уткам.
Обычные такие птицы.
Коричневые, серые с зеленым.
Но вид их навевал покой.
Он крошил им хлеба край.
А я?
Я просто наблюдал.
И так сидели мы часами,
Порой болтали ни о чем,
Порой молчали обо всем.

Мы побывали в разных городах.
Видали многое.
Конечно, работенка не пускала.
Но даже так мы отдыхали.
Он научил меня смеяться.
И радоваться даже мелочам.
Тот день, казалось бы,
Не отличишь.
Мы проходили мимо старых зданий.
Он восхищался аркой, сводом.
Всем тем, что я в упор не замечал.
Увидел котика и пошутил.
Мол очень я похож
На эту черную мордашку.
Я спорить стал.
Но тот лишь рассмеялся.
Перерыв пару колкостей еще,
Меня отвлек довольно странный звук.
Я инстинктивно посмотрел вперед.
Тот дом вот-вот сложился б пополам.
А впереди две маленькие детки.
И он рванул,
Когда я только осознал.
Бежал вперед,
А с дома стали падать балки.
Едва успев, я оттянул назад одну.
Девчушка в ужасе была.
В паре сантиметров от нее -
Удар стены и скрежет стали.
А он...
Он добежал.
Рывком толкнул вторую прочь.
Я видел, как он распрямил плечо.
Как будто захотел прикрыть крылом.
Которого там нет.
Лишь старая потертая ветровка.
А после - внезапное падение.
Арматура.
Вошла бесшумно.
Он даже вскрикнуть не успел.
Он рухнул на колени,
А пыль осела на кудрях.
И сделала их самыми простым,
Совсем обычными,
Не Его.
Я не помню, как уводил детей.
Не помню крики и сирены.
Лишь только ветерок
Играл с последней прядью.
Казалось бы, еще чуть-чуть -
И он откроет глазки.
Улыбка снова озарит лицо.
И мы пойдем обратно к уткам.
Но чуда не случилось.

С тех самых пор
Тот дьявол стал бродить
Неважно где, неважно как.
Он помогал любому встречному,
Кто в этом так нуждался.
Ведь он бы точно не ушел.
А дьявол выглядел уставшим.
Как будто плохо спал
И вечно в поисках чего-то.
А обессилев наконец,
Он возвращался на пруды.
Все те же утки,
Коричневые, серые с зеленым.
Они подходят ближе,
А в их глазах немой вопрос:
"А где же он?
Ты почему один?"
И тошно становилось тут.

Но как-то раз, оставшись до темна,
Увидел он, как солнце красит воду.
В такой же цвет, что и утро то.
В тот час, когда они еще вдвоем
Смеялись на продрогшей старой крыше.
Со свистом рассекая тишину.
Вдруг поднялась одна седая птица.
И покружив над гладью унеслась
Туда, где догорал закат багровый.
И дьявол понял. Что теперь один,
Совсем один.
И птица не вернется.
Но он сидел и все смотрел вперед,
Как будто бы запоминать порывался
Все то, что тот увидеть так любил.

Он возвращался на крышу.
Тот же вечер. Та же алеющая полоса.
Он помнил все:
Вес его плеча,
Его кудлатость,
Запах сигарет.
Все было на местах.
До мельчайших деталей.
Но стоило закрыть глаза -
Лицо расплывалось.
Пытался найти те самые глаза -
И натыкался на пустоту.
Те, которыми он научил видеть свет,
Теперь они просто исчезали.

Память бережет мир.
Но оригинал стирает.
Он не плакал. Просто выдохнул.
И впервые за вечность -
Не стал искать.

Понял: теперь он действительно один.
Не потому что тот ушел.
А потому что стерлось лицо.
А свет... свет остался в нем самом.
В том,как он теперь разглядывал рассвет.
Но это уже не его.
Один. Наконец - совсем один.