"Грех милосердия"
Воздух густел от мыла.
С кухни донёсся гомон.
Она на табурете -
Рукава до локтей.
Где-то в углу швабра скрипит.
Солнечные зайцы пляшут по плитам.
Входит он - тяжелый, пропитанный ночью.
Плащ шелестит.
На поясе сталь.
Она поднимает глаза.
На лице расцветает улыбка.
Голубые глаза говорят: «Войди».
— Тяжело?
— Господь с нами.
— Дай помогу.
Он снимает пояс.
Берет амуницию
И становится рядом.
— Сегодня на службу?
— Да. Это ж моя работа.
Кто-то должен ее выполнять.
Он посмотрел на нее,
Улыбнулся устало
И молча продолжил помогать.
И в это мгновение тень на стене
Расправляет плечи.
Становится больше.
Намного больше ее самой.
Но скоро вернулась обратно.
— Иди. Я помолюсь.
Чтоб сегодня ты точно поймал
этого злого демона.
Ночь.
Он вернулся раньше обычного.
В приюте темно.
Только в келье ее свеча
Дрожит, как бабочка в ладонях.
Он стучит. Хотел сказать:
«Сегодня чуть не настиг.
Но тень снова ушла».
Дверь приоткрыта.
Она стоит спиной.
На полу - размазанные пятна.
Пахнет гарью. Не ладаном.
Ряса порвана у плеча.
На ключице - ссадина.
Словно ожог.
Или след от когтя.
Она обернулась резко:
— Не входи! Стой там!
Там, у ворот… демон.
Я еле сейчас отбилась.
Он молча кивает.
— Ты сама цела?
— Да.
И он ушел.
А в коридоре поймал себя на странной мысли.
Смотрит на стену в келье ее.
Там нет распятий.
Он никогда раньше не замечал.
А в ушах зазвенела тишина.
Через три дня.
Овраг. Вонь серы.
Раненый демон
Прижал его к скале.
Экзорцист истекает кровью.
Ноги не держат. Пистолет валялся в стороне.
Тень заносит когтистую лапу…
Воздух рванул.
Молния. Свист. Хруст.
Демон замертво рухнул.
А он осел от бессилья.
Перед ним — она.
Та, что мыла полы.
А глаза все те же.
Небесно-голубые.
А за спиной два крыла.
Тяжелые. Черные перья.
Кровь окропляет камни вокруг.
На ней все та же ряса.
Но уже изодрана в клочья.
С горькой улыбкой на лице,
Она протянула руку.
— Вставай.
Он тянется к поясу.
В руке — пистолет.
Дуло смотрит ей в грудь.
Прямо в сердце.
Она неподвижна,
только смотрит.
Улыбка не сходит с губ.
Палец на спуске.
Мгновение.
Выдох.
И громкий выстрел.
Крыло.
Перья брызнули в стороны.
Она вскрикнула. Схватилась за плечо.
Кровь темная, густая — утекала сквозь пальцы.
Слезы? На ее щеках блестят два ручья.
— Спасибо, — шепчет, еле слышно.
Шаг назад.
Спотыкаясь, расправляет другое крыло.
Поджимает раненое
И уходит в рассвет.
Солнце встает, золотит верхушки гор.
Она растворилась в утреннем свете.
Только перо — черное,
чернее неба ночного —
Упало на теплый мох.
По его щеке — слеза.
Скупая, мужская, одна.
С той ночи приют осиротел без нее.
Дети спрашивали: «Где сестра?»
Он отвечал сухо: «Уехала. Далеко.
В другой приют, чтобы помочь».
И они в это верят.
Каждую вылазку он всматривается в тени.
В каждый шорох.
В каждый взмах крыла.
В небо. За горизонт.
Он ищет ее.
Или ждет, что однажды придет.
Войдет с мокрой шваброй.
И скажет: «Подвинься, неряха».
А где-то там, где ночь никогда не кончается,
На обратной стороне луны,
Сидит она с подбитым крылом.
Нервно перебирая четки.
И тихо-тихо плачет.
Она молится? Или вспоминает,
Как неуклюже мыла полы в приюте?
Или как он не выстрелил в сердце?
И он спрашивает себя в пустоте:
Всегда ли зло — это зло,
Если у него такие светлые глаза
И такая горькая улыбка?
Может ли свет,
проливший кровь,
Остаться светом?
Или он был просто ослеплен?