14
"Любовь - это не отсутствие штормов, а умение вместе чинить корабль, не боясь признать, что появилась вода."
Работа у парня вызывала тяжесть, раздражение, которое он скрывал, чтоб не сломать хрупкость их момента.
Она же, глядя в его глаза, скрывала совсем
другое. Она скрывала свой страх перед этой безграничностью. Ей казалось, что ни строят замок из тончайшего стекла, и любая её собственная, даже самая мимолетная тень сомнения или грустная мысль о завтрашнем дне, может вызвать трещину. Она научилась мастерски подделывать безмятежность, пряча за нежной улыбкой дрожь человека, который боится, что за пиком этой любви обязательно последует пропасть.
****
Дом казался непривычно пустым без парня. Тишина больше не была уютной - она давила на уши, заставляя прислушиваться к шорохам за окном. Когда в дверь коротко постучали, я вздрогнула, но, увидев в глазок Мэди, поспешно открыла.
Мы устроились на кухне. За окном собирались тучи, предвещая грозу, а в воздухе всё еще витал утренний аромат лаванды.
Мэди долго грела руки о чашку с чаем, глядя в темную глубину напитка.
- Ты видишь его сейчас, Лилит, - начала она тихо, не поднимая глаз. - В отглаженной рубашке, с этим нелепым галстуком, пытающегося играть "нормальность". И это правильно. Он заслужил это. Но ты должна знать... человек, который спас тебя, не всегда был таким.
Я замерла, боясь прервать её.
- Прошлое Мэда... - она запнулась на его старом имени, и я увидела, как дрогнули её ресницы. - Оно было грязным. По-настоящему черным. Его руки были по локоть в крови задолго до того, как он встретил тебя. И он делал это не потому, что хотел власти. Он делал это ради нас. Ради тишины, которую мы сейчас имеем.
Мэди горько усмехнулась и наконец посмотрела на меня. В её взгляде была старая, выжженная боль.
- Помню, ему было пятнадцать. Всего пятнадцать, Лилит. После того как Доминик убил отца, наша мама... она не просто плакала. Она ушла в себя, в такую глубокую депрессию, что забывала, как дышать. Мы остались ни с чем. И брат... он стал псом. Злым, диким псом, который готов был перегрызть глотку любому, лишь бы мы не подохли с голоду.
Она сжала чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели.
- Он участвовал в боях без правил. В подвалах, мальчишка против огромных, накачанных стероидами мужиков. Я помню, как он возвращался домой ночью - лицо превращено в кровавое месиво, ребра переломан.Он не давал мне включить свет, чтобы я не видела этого ужаса. Просто бросал пачку мятых купюр на стол и хрипел: «Купи маме лекарства».
Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Я видела его шрамы, но никогда не задумывалась, какой ценой они были получены.
- Он был злой тогда, как брошенная на цепи собака, - продолжала Мэди, и её голос дрогнул. - Ненависть была его единственным топливом. Он дрался не за титулы, а за право существовать. Он убивал в себе всё человеческое, чтобы защитить нас. Та нежность, которую он проявляет к тебе... это чудо, Лилит. Потому что внутри него долгое время была только выжженная земля. Он боится своего прошлого. Боится, что если ты узнаешь, каким зверем он был, ты не сможешь больше смотреть на него так, как сегодня утром.
Мэди потянулась через стол и накрыла мою ладонь своей. Её пальцы были холодными.
- Он любит тебя так отчаянно, потому что ты для него - единственное доказательство того, что он не окончательно превратился в монстра. Но помни: зверь никуда не ушел. Он просто спит под этой белой рубашкой. И он до смерти боится, что однажды ему придется снова его разбудить.
Гроза за окном всё-таки разразилась. Первая молния разрезала небо, осветив бледное лицо Мэди.
Я молчала, пытаясь осознать масштаб жертвы этого человека. Который целовал мои костяшки и робко учился близости, когда-то вырывал куски жизни из глоток врагов в грязных подвалах. Его "нормальность" была не просто выбором - она была ежедневным подвигом.
- Спасибо, что рассказала, - прошептала я.
- Не говори ему, что знаешь, - попросила Мэди, вставая. - Позволь ему верить, что он для тебя начинается с чистого листа. Ему это нужно.
Когда она ушла, я долго сидела в темноте, слушая шум дождя. Я смотрела на пустую прихожую, где утром он "сражался с галстуком". Теперь я понимала, почему узел на шее казался ему удавкой. Это была не просто одежда. Это были оковы, которыми он пытался удержать в узде того самого «злого пса», который спас его семью, но чуть не сожрал его самого.
Вечером, когда замок в двери щелкнул, я не просто вышла встречать его. Я побежала.
Парень вошел в дом, выглядя измотанным, его плечи потяжелели от офисной рутины. Он начал расстегивать пиджак, но я налетела на него, обхватив руками за шею и прижимаясь так сильно, словно хотела слиться с ним воедино.
- Эй, - он тихо рассмеялся, обнимая меня в ответ. - Что случилось? Соскучилась?
Я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая его запах, и чувствовала под своими пальцами те самые стальные мускулы, которые когда-то в подвалах дрались за жизнь.
- Я просто... я так тебя люблю, родной - прошептала я. - Любого тебя. Слышишь? Любого.
Он замер, и я почувствовала, как его объятия стали еще крепче, почти до боли. Он ничего не спросил, но его тяжелый вздох облегчения сказал мне больше, чем любые слова. Он был дома. И его «зверь» мог спать спокойно.
*
Весь вечер меня не покидало странное ощущение.
Я вернулся домой, содрал с себя эту чертову удавку-галстук, смыл под душем липкий запах офиса, Лилит вела себя иначе. В её движениях не было страха, нет. Но в том, как она смотрела на меня - долго, не отрывая взгляда, словно пыталась заглянуть под кожу, - появилось что-то новое. Тяжелая, почти осязаемая нежность. И... жалость? Нет, не жалость. Скорее глубинное, защищающее тепло. Будто теперь она хотела укрыть меня от мира, а не наоборот.
После ужина мы устроились на полу у камина. Я сидел, привалившись спиной к дивану, а Лилит устроилась рядом.
Она взяла мою правую руку. Её пальцы, маленькие и прохладные, медленно поглаживали мои разбитые костяшки. А потом её ладонь скользнула выше - к запястью, а оттуда к предплечью, где белел старый, неровный шрам от глубокого рассечения. Этот след я получил не в стычках с людьми Доминика. Этот был гораздо старше.
- Мэд... - её голос прозвучал тише, чем треск дров в камине. - Расскажи мне про этот шрам.
Я напрягся. Мышцы на спине мгновенно превратились в камень. Я попытался мягко убрать руку, но она сжала её крепче. На удивление упрямо.
- Старая глупость, Лилит, - выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал беспечно. - Порезался в юности. Не о чем говорить.
- Порез от стекла выглядит по-другому, - она подняла на меня глаза. В их глубине отражалось пламя камина, делая её взгляд пугающе проницательным.
Внутри меня заворочался тот самый зверь, которого я так усердно усыплял каждое утро, застегивая пуговицы офисной рубашки. Мне стало трудно дышать. Чертов воротник снова начал душить, хотя на мне была обычная домашняя футболка.
- Зачем тебе это? - я отвернулся, глядя на огонь. - Прошлое мертвее некуда. Забудь.
- Нет, не мертвее, - она пересела, оказываясь прямо передо мной, и мягко, но настойчиво взяла моё лицо в свои ладони. Этот жест всегда обезоруживал меня, лишал воли к сопротивлению. - Ты носишь его в себе каждый день. Ты надеваешь этот костюм, ты терпишь этих людей в офисе, ты пытаешься быть идеальным для меня... Но ты не должен притворяться, не со мной.
- Я не притворяюсь, - глухо соврал я.
Я почувствовал, как внутри всё натянулось.
Её пальцы продолжали исследовать шрам на моем предплечье - рваный, я попытался мягко, но твердо убрать руку, но Лилит проявила неожиданное упрямство. В её глазах, обычно таких кротких, сейчас горело пугающее любопытство, подпитанное чем-то, чего я не мог понять.
- Мэд, - её голос был тихим, но в нем прозвучала сталь. - Расскажи мне. Кто оставил на тебе это?
Я замер. Мир вокруг камина мгновенно перестал быть уютным. Тени на стенах стали длиннее, агрессивнее. Запах лаванды в комнате вдруг показался мне приторным, удушающим.
- Лилит, оставь это, - мой голос прозвучал глухо, предупреждающе. - Это просто старая отметина. Прошлого нет. Забудь.
- Нет, оно есть, - она не отпускала мою руку, её ладонь теперь сжимала моё запястье почти до боли.
Что-то во мне щелкнуло. Тот самый "злой пес", которого Мэди так боялась разбудить, сорвался с цепи. Слишком много офисной вежливости за день, слишком много сдерживаемой ярости, слишком много притворства.
Я резко, почти грубо вырвал руку из её хватки и вскочил на ноги. Стул с грохотом отлетел к стене.
- Хватит! - мой голос хлестнул по комнате, перекрывая треск дров.
Я навис над ней, чувствуя, как адреналин затапливает вены, превращая кровь в жидкий свинец. Лилит вжалась в диван, её глаза расширились, но в них, к моему бешенству, всё еще не было того страха, который заставил бы её замолчать.
- Тебе мало того, что я сделал с твоим отцом? - я прорычал это, чувствуя, как лицо искажается в маске, которую я обещал ей никогда не показывать. - Тебе хочется покопаться в моей помойке? Хочешь подробностей? Хочешь знать, как пахнет чужой страх и вкус собственной крови на разбитых губах?
Я шагнул к ней, и в этом движении было слишком много от того пятнадцатилетнего бойца из подвалов. Я не хотел её пугать, но я не умел защищаться по-другому. Моя защита всегда была нападением.
- Мои руки - это не то, что ты хочешь знать, Лилит! - я сорвался на крик, ударив кулаком по каминной полке так, что зазвенели бокалы. - Ты видишь этот костюм, этот дом... Ты думаешь, я один из тех мальчиков, которые приглашают девушек на свидания в кино? Я - зверь, который выгрыз нам право сидеть здесь! Я дрался в грязи, я ломал кости за пачку мятых купюр, чтобы моя сестра не подохла с голоду! Ты этого хочешь? Хочешь услышать, как я превращал людей в месиво, пока ты спала в своей шелковой постели под присмотром Доминика?!
Я тяжело дышал, чувствуя, как ярость выжигает меня изнутри. Мои руки дрожали от желания что-то разрушить. Я смотрел на неё - маленькую, хрупкую - и ненавидел себя за то, что не могу просто захлопнуть эту дверь в прошлое.
- Не лезь туда, - выдохнул я сквозь зубы, мой голос стал опасно тихим.
Но вместо этого я почувствовал робкое, почти невесомое прикосновение к своей спине. Между лопатками. Там, где пульсировала моя ярость.
- Я уже видела монстров, мой отец был монстром, потому что он наслаждался болью. Ты... ты стал им, чтобы спасти тех, кого любишь. Ты кусался, потому что мир пытался тебя сожрать.
Я почувствовал, как кровь в моих жилах превратилась в кипящий свинец.
Её пальцы продолжали настойчиво поглаживать шрам на моем предплечье.
- Мэд, не молчи, - её голос был тихим, но в нем прозвучала та самая настойчивость, от которой у меня потемнело в глазах. - Мэди сказала, что ты был злым... что ты дрался за деньги. Расскажи мне. Я хочу знать правду.
Я резко вырвал руку. Движение было слишком быстрым, слишком рваным.
- Мэди слишком много болтает, - мой голос прозвучал как скрежет ножа по камню. - А тебе не стоит совать нос в то, что тебя не касается, Лилит.
Я встал. Тень от моей фигуры накрыла её, и в комнате вдруг стало невыносимо тесно. Камин, лаванда, уют - всё это рассыпалось, уступая место холодному запаху опасности.
- Не касается? - Лилит тоже поднялась, и я увидел, как дрожат её губы, но она продолжала давить. - Мы живем вместе! Мы спим в одной кровати! А ты до сих пор прячешь от меня половину своей души. Ты боишься, что я увижу в тебе зверя? Так я его уже вижу! Прямо сейчас!
Это было последней каплей. Весь день я подавлял гнев в офисе, улыбался идиотам, затягивал этот чертов галстук... И теперь она, та, ради которой я всё это делал, пыталась содрать с меня кожу.
- Ты хочешь видеть зверя?! - я сорвался на рык.
Одним резким движением я смел со стола бутылку вина и бокалы. Звон разбитого стекла прозвучал как выстрел. Я шагнул к ней, сокращая дистанцию, нависая над ней всей своей массой.
- Ты думаешь, это романтично? - я схватил её за предплечья, не грубо, но с такой силой, что она не могла пошевелиться. Моё лицо было в паре сантиметров от её. - Думаешь, я был "благородным рыцарем"? Я был грязным животным, Лилит! Я бил людей до полусмерти, я наслаждался хрустом их костей, потому что это был единственный способ не чувствовать собственную боль! Ты хочешь знать правду? Правда в том, что я - убийца, который просто надел чистую рубашку!
Я увидел, как она вздрогнула. Увидел, как в её глазах вспыхнул тот самый первобытный ужас, который она испытывала перед Домиником. Она сжалась, втягивая голову в плечи, и этот жест - жест жертвы - ударил меня сильнее любого кулака.
Я тут же отпустил её, словно обжегся.
- Лилит... - я попытался сделать шаг к ней, протянуть руку, но она отшатнулась, едва не споткнувшись о разбитое стекло. Её голос был бесцветным, лишенным жизни. - Ты... ты сейчас смотрел на меня точно так же, как он. Как мой отец..
Эти слова стали моим приговором.
- Лилит, я не хотел... я просто... - я задыхался, пытаясь найти оправдание своей вспышке, но его не было.
- Уходи, - она подняла на меня взгляд, и в нем не было любви. Там была пустота и разочарование. - Пожалуйста, Уходи в другую комнату. Или на улицу. Просто пожалуйста.
- Лилит, послушай...
- Я не хочу слушать! - сорвалась она на крик, и слезы наконец брызнули из её глаз. - пожалуйста..
Я замер. Мои руки бессильно повисли вдоль тела. Я хотел сказать, что защищал её, что ненавидел себя за это прошлое, но всё это было ложью. Я просто не справился со своим гневом.
Я развернулся и, не говоря ни слова, вышел из дома. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком.
Холодный дождь мгновенно пропитал мою футболку, но я не чувствовал холода. Я шел к озеру, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В голове набатом стучали её слова:
Ты смотрел на меня так же, как он.
Я сел на мокрую траву у самой воды. В доме за моей спиной горел свет, там была Лилит - напуганная, плачущая, снова запертая в своем кошмаре, который на этот раз создал я.
Мы не исцелились. Мы просто заклеили глубокие раны красивым пластырем, который сегодня с корнем сорвало. Я не знал, как вернуться обратно. И я не знал, сможет ли она когда-нибудь снова позволить мне коснуться своего лица, не ожидая удара.
