Одуванчики на асфальте

Они не вернулись домой в ту ночь. После круглосуточного магазина, после того поцелуя у витрины, Енджун сказал: «Пойдём гулять». И они пошли — через спящий город, мимо закрытых ларьков и пустых остановок, мимо фонарей, которые провожали их жёлтым светом до самого рассвета.

Они забрели на крышу старого дома. Не той, куда ведёт лестница, а той, куда нужно карабкаться через пожарный выход, цепляясь за холодный металл и смеясь, когда чья-то нога соскальзывает. Бомгю влез первым, подал руку Енджуну, и они сели на край, свесив ноги вниз.

Город лежал перед ними — тихий, сонный, подсвеченный первыми лучами солнца. Небо было розовым. Внизу по пустынной улице прошла одинокая кошка. Енджун закурил, но Бомгю не попросил сигарету. Он просто сидел рядом, касаясь плечом плеча, и слушал, как где-то далеко начинает шуметь первый автобус.

— Ты чего молчишь? — спросил Енджун, выпуская дым в сторону утра.

— Думаю, — ответил Бомгю.

— О чём?

Бомгю повернул голову и посмотрел на него. Енджун сидел сбоку — профиль, освещённый солнцем, волосы растрёпаны, в руке сигарета. Бомгю подумал, что никогда не видел его таким спокойным. Обычно Енджун — это движение, смех, бравада. А сейчас он сидел тихо, как человек, который наконец-то нашёл место, где можно не притворяться.

— Я думаю о том, — медленно сказал Бомгю, — что, наверное, мне стоило встретить тебя раньше.

— Раньше? — Енджун усмехнулся. — Я был тогда ещё большим придурком.

— Ты и сейчас придурок, — улыбнулся Бомгю. — Но ты мой придурок.

Енджун улыбнулся в ответ — и вдруг затушил сигарету о бетон. Он повернулся к Бомгю всем корпусом, взял его за лицо обеими руками — ладони тёплые, большие, пальцы касаются скул — и поцеловал. Медленно, нежно, с закрытыми глазами.

Утро встретило их прохладой и тишиной.

— Я хочу, — сказал Енджун, отстранившись, но не убирая рук, — чтобы ты знал: это не на один раз. Это надолго.

— Я знаю, — ответил Бомгю.

Они просидели на крыше ещё час. Смотрели, как солнце поднимается выше, как просыпается город, как люди начинают выходить на улицы. В какой-то момент Енджун зевнул, и Бомгю сказал:

— Пошли домой.

— К кому?

— Ко мне.

Они вернулись в квартиру Бомгю. Усталые, счастливые, пропахшие ночью и рассветом. Бомгю скинул кеды, Енджун бросил рюкзак у двери. Они упали на диван — не раздеваясь, не разбирая постель.

Бомгю лёг на спину, и Енджун опустился на него сверху. Не резко, не грубо — а медленно, будто это было самое естественное движение в мире. Он уткнулся лицом в шею Бомгю, носом касаясь его ключицы, и замер. Его рука легла на грудь Бомгю — поверх старой футболки, пальцы чуть сжали ткань. Его нога перекинулась через бедро Бомгю, прижимаясь к нему всем телом.

— Так можно? — спросил Енджун, не поднимая головы.

— Можно, — ответил Бомгю, и его голос был тихим и дрожащим.

Он не знал, куда девать руки. Сначала положил одну на плечо Енджуна, потом провёл по его спине и остановился на затылке. Пальцы запутались в тёмных волосах. Енджун вздохнул — глубоко, с облегчением — и прижался ещё плотнее.

Так они и лежали. Бомгю на спине, Енджун сверху. Его лицо было скрыто где-то у шеи, он дышал тихо, и с каждым выдохом Бомгю чувствовал, как от его дыхания на коже выступают мурашки. Рука Бомгю гладила его по голове — медленно, невесомо. Вторая рука лежала на его спине.

Через минуту Енджун уснул. Быстро, как будто ждал этого весь день.

Бомгю не спал. Он лежал, чувствуя на себе вес этого человека, слушая его ровное дыхание, ощущая, как его пальцы всё ещё сжимают футболку на его груди. Он смотрел в потолок, и в голове было пусто и тепло.

Бомгю перевёл взгляд на свои руки. Одна — на затылке Енджуна, перебирает его волосы. Вторая — на его спине, лежит неподвижно, чувствуя, как поднимается и опускается его тело при каждом вдохе.

Он задержал дыхание. Потом выдохнул.

«Ты — моё утро, — подумал Бомгю. — Ты — моя жизнь».

И наступила тишина. Такая же глубокая и тёплая, как их объятия. Как этот момент. Как всё, что будет дальше.