Одуванчики на асфальте

Они вернулись в город к вечеру. Автобус привёз их обратно уже в сумерках — когда небо перестало быть синим, но ещё не стало чёрным. Дорога домой показалась Бомгю короче, чем утром. Может, потому что он проспал половину пути, уткнувшись в плечо Енджуна. А может, потому что время с ним всегда летело быстрее.

Они вышли на знакомой остановке, и город встретил их запахом нагретого асфальта и вечерней прохлады. Бомгю зевнул, потянулся, и Енджун, глядя на него, усмехнулся.

— Голодный? — спросил он.

— Умираю.

— Тогда идём.

Енджун не объяснил куда. Он просто взял Бомгю за руку и повёл через дворы, мимо гаражей, мимо спящих у подъездов собак. Они вышли на небольшую улицу, где горел одинокий фонарь и светилась вывеска круглосуточного магазина. Неон горел ярко: зелёный, жёлтый, белый — и освещал пустую парковку и несколько припаркованных машин.

Магазин был почти пуст. За стеклянными дверями виднелись пустые полки и продавец, который смотрел в телефон. Бомгю хотел войти, но Енджун остановил его.

— Подожди.

Он развернул Бомгю к себе. Они стояли прямо перед витриной — яркой, светящейся, залитой неестественным белым светом. Вокруг — тишина. Только где-то за углом лаяла собака и гудели провода.

Енджун смотрел на Бомгю. Долго. Серьёзно. Его глаза в неоновом свете казались тёмными, но мягкими. Он всё ещё держал Бомгю за руку.

— Слушай, — сказал Енджун тихо. — Я знаю, что мы знакомы всего ничего. Но я хочу тебе кое-что сказать.

Бомгю замер. Сердце забилось где-то в горле. Он сжал пальцы Енджуна в ответ.

— Я не умею красиво говорить, — продолжил Енджун. — Я умею только кататься на скейте и курить. Но я знаю одно: ты — лучшее, что случилось со мной этим летом. И не только летом. Вообще.

Его голос дрогнул. Он сделал шаг вперёд — и теперь они стояли настолько близко, что Бомгю чувствовал его дыхание на своих губах.

— Можно я тебя поцелую? — спросил Енджун.

И это было так неожиданно — он никогда не спрашивал. Он всегда просто делал. Но сейчас он спросил. Потому что этот момент был важнее всех предыдущих.

Бомгю не ответил словами. Он просто поднял свободную руку и положил её на затылок Енджуна, притягивая его к себе. Пальцы запутались в волосах, выбивающихся из-под шапки.

Енджун выдохнул — с облегчением, с благодарностью — и закрыл глаза.

И поцеловал.

Этот поцелуй был другим. Не торопливым, как в поле. Не лёгким, как на скейте. Он был медленным, глубоким, наполненным всем тем, что они не говорили вслух. Енджун целовал его так, будто боялся, что это может закончиться. Бомгю отвечал так, будто хотел запомнить каждое прикосновение.

Их руки переплелись. Пальцы сжались. Вокруг горела витрина, и свет падал на них, делая их тени длинными и чёткими на асфальте.

Когда они отстранились, Бомгю улыбался. Глаза блестели, щёки горели.

— Теперь ты мой, — тихо сказал Енджун, касаясь лбом его лба.

— Я давно уже твой, — ответил Бомгю.

Они постояли ещё немного, обнявшись, глядя на отражения в стеклянной витрине. Двое. Вдвоём. В ночи.

— Пойдём, купим что-нибудь, — сказал Енджун и потянул его к дверям.

— Я думал, ты меня поцеловал и забыл про еду.

— Никогда, — ответил Енджун, открывая дверь. — Я планирую кормить тебя всю жизнь.

Они зашли в магазин, и звон колокольчика над дверью разорвал ночную тишину. А за ними осталась светящаяся витрина, и ночь, и поцелуй, который стал началом чего-то большего.