Одуванчики на асфальте

Лето в этом районе всегда пахло тремя вещами: расплавленным асфальтом, дешёвыми сигаретами и одуванчиками.

Бомгю ненавидел два пункта из этого списка. Ненавидел, как синеватый дым въедается в старую футболку, как от жары трескается кожа на губах. Но каждое проклятое лето он возвращался на заброшенную парковку возле хлебозавода. Не ради асфальта. Не ради привычки. Ради человека, который умел делать из сорняков корону.

В тот вечер жара наконец сдалась. Солнце не уходило — оно истекало оранжевым на горизонте, разливаясь по бетонным плитам тягучим сиропом. Где-то над головой гудели провода, и этот звук смешивался с редким цоканем скейтборда — Енджун нарезал круги вокруг единственного уцелевшего фонаря.

Бомгю сидел на бордюре, сжимая в пальцах сигарету, которую так и не подкурил. Просто вертел, разглядывая, как свет заката дробится в тонкой бумаге. Рядом лежал его собственный скейт — старый, ободранный, с отвалившейся наклейкой. Он давно не катался. Просто любил смотреть на того, кто катается.

— Опять не куришь, — хмыкнул Енджун, одним движением выскакивая на асфальт. Доска с глухим стуком ударилась о бордюр. Он опустился рядом — слишком близко, плечо к плечу, но Бомгю давно перестал отодвигаться.

— Не травись, — ответил Бомгю, протягивая сигарету.

Енджун забрал её губами — прямо из его пальцев. Бомгю успел почувствовать мимолётное влажное прикосновение. Сердце пропустило удар, потом ещё один.

— Ты сегодня тихий, — заметил Енджун, выпуская дым в вечернее небо. Голос низкий, слегка хриплый. Говорить с такой интонацией о погоде или о скейтах — преступление. — Дома что-то?

— Всё нормально. — Бомгю втянул колени к груди, обхватывая руками. — Просто… устал.

Он не врал. Уставать летом, когда тебе семнадцать и у тебя дырявые кеды, — это особое искусство. Уставать от собственных мыслей, от тишины в пустой квартире, от того, что самый яркий человек в твоей жизни живёт на другой стороне города и даже не догадывается, что он — целая вселенная.

Енджун не стал лезть с расспросами. Он просто молча стряхнул пепел и вдруг резко встал.

— Идём.

— Куда?

— Я сказал: идём.

Енджун протянул руку. Не спрашивая, не объясняя. Просто раскрытую ладонь с длинными пальцами — будто говорил: «Либо ты веришь мне и берёшь, либо остаёшься здесь один».

Бомгю взял.

Ладонь оказалась горячей и чуть влажной от пота. Пальцы Енджуна сомкнулись вокруг его запястья — нежно, но крепко, будто боялись, что он выскользнет. Они пошли через парковку, туда, где асфальт переходил в поле, а поле — в закат.

Трава оказалась выше колена. Жёсткая, сухая, с редкими вспышками бледно-жёлтых одуванчиков. Они уже почти отцвели, набираясь сил для последнего рывка — превратиться в белые пушистые головы и разлететься по ветру.

— Смотри, — Енджун отпустил его руку и вдруг опустился на колени прямо посреди этого придорожного разнотравья.

Бомгю замер.

Енджун в мятых джинсах, с разодранной коленкой (слезая с доски, всегда задевает асфальт), в старой чёрной футболке, которая слишком открывает ключицы — он сейчас стоял на коленях перед полевыми цветами и выглядел как персонаж с какой-то древней фрески. Только вместо нимба — спутанные тёмные волосы, а вместо благодати — запах табака и летней пыли.

— Ты чего? — голос Бомгю сел на полтона.

— Тихо, — отрезал Енджун и принялся быстро, сосредоточенно срывать стебли. Пальцы мелькали — он сплетал венок с серьёзностью ювелира. — Это королевское дело. Требует тишины.

Бомгю стоял столбом, чувствуя, как щекочет икры высокая трава, как где-то вдалине заливается сверчок, а сердце колотится где-то в горле. Он видел только затылок Енджуна, его склонённую голову и то, как закатный свет делает его уши прозрачно-розовыми.

Через минуту (вечность) Енджун поднялся. В руках у него болталось нечто нелепое и прекрасное: сплетённые в круг одуванчики, клевер и пара колосков. Венок короля помойки, как он их называл.

— Наклонись, — сказал Енджун.

— Я не буду это носить.

— Наклонись, Бомгю.

Вот тут и начинается магия. Потому что Енджун почти никогда не называет его по имени. Обычно — «эй», «ты», «малыш» (и от этого «малыш» у Бомгю подкашиваются колени, но он никогда не признается). Полное имя звучит слишком серьёзно. Слишком интимно.

Бомгю наклонил голову.

Енджун надел венок медленно — почти благоговейно. Поправил один стебелёк, убрал с лица Бомгю выбившуюся чёлку. Его пальцы задержались на виске — на секунду дольше, чем нужно. Кожа там была тонкая, горячая, и он, кажется, почувствовал, как колотится пульс.

— Идёт тебе, — выдохнул Енджун тихо, почти беззвучно. — Ты похож на… не знаю. На того, кого нельзя трогать.

— Почему нельзя? — голос Бомгю прозвучал хрипло и глупо.

— Потому что испачкаю, — ответил он наконец. — А ты в этом венке слишком чистый.

Он не убрал руку. Она всё ещё лежала на щеке Бомгю — большая, тёплая, с мозолями от скейтборда. Бомгю закрыл глаза. Потому что если он сейчас увидит лицо Енджуна вблизи — выражение, от которого у него перехватывает дыхание, — то точно что-нибудь сломает. Либо свою гордость, либо этот хрупкий момент.

— Чуй, — прошептал Енджун ему куда-то в губы. — Открой глаза.

— Не хочу.

— Открой. Я хочу тебя видеть.

И это было так неожиданно — прямо, без бравады, без привычной енджуновской колкости — что Бомгю повиновался. Открыл. И увидел.

Енджун смотрел на него так, будто читал книгу на неизвестном языке: напряжённо, чуть нахмурив брови, с полуоткрытыми губами. В зрачках — отражение мальчика в венке из одуванчиков.

— Ты знаешь, — сказал Енджун, и его голос дрогнул — впервые за всё время, — я ведь не только ради скейта сюда приезжаю.

— А ради чего? — спросил Бомгю шёпотом, потому что громко было страшно.

Вместо ответа Енджун сделал шаг вперёд — и вот теперь они стояли так близко, что Бомгю чувствовал запах его кожи: табак, солнце и какой-то дешёвый гель для душа. Енджун взял его за подбородок — двумя пальцами, едва касаясь, — и провёл большим пальцем по нижней губе. Стирая пыльцу, которая туда попала.

— Вообще-то, — выдохнул Енджун, и его дыхание коснулось губ Бомгю, — я сюда за тобой езжу. Уже второе лето.

Бомгю не мог дышать. Он стоял, чувствуя, как венок съезжает набок, как ветер играет с пушистыми головками одуванчиков, и одна из них лопается, разлетаясь серебряными парашютиками у них между лицами.

— Зачем? — выдохнул Бомгю в миллиметр от его губ.

— Сейчас покажу, — ответил Енджун и поцеловал его.

Это был не тот поцелуй, который показывают в фильмах. Он был неловким: слишком быстро, угол наклона не тот, и Бомгю случайно стукнулся носом о скулу Енджуна. Горький привкус табака. Жар пересохших губ. И отчаянная, дрожащая нежность человека, который боится, что его оттолкнут.

Но Бомгю не оттолкнул.

Вместо этого он вцепился пальцами в мятую футболку Енджуна, притягивая ближе. Так сильно, будто тот мог раствориться. И Енджун, почувствовав это, вдруг выдохнул — с облегчением, с болью — и обхватил лицо Бомгю обеими ладонями, целуя уже увереннее, глубже, сбивая венок окончательно.

Одуванчики упали в траву.

А они упали следом — оба, запутавшись в ногах, смеясь и тяжело дыша. Трава колола спину, небо над ними горело закатным пожаром, а где-то в стороне лежал сиротливо скейтборд Енджуна, и колесо всё ещё медленно крутилось.

— Теперь ты меня испачкал, — прошептал Бомгю, глядя в глаза человека, который был его личным концом света.

— Я только начал, — усмехнулся Енджун и поцеловал его в уголок губ, в щёку, в висок, туда, где всё ещё запутался крошечный лепесток одуванчика.

Август будет другим. Но это случится потом. А сейчас были только они, закат, пыльца на ресницах и тихий шёпот: «Не отпускай».