От начала до конца все ты в моей голове

20 сентября 1939 года

На удивление в Польше было тепло в это время года. Звук проезжающих черных немецкий машин по дороге с камнем не давал и на миг прикрыть глаза. Немецкие танки, похожие на угловатые гробы или, гигантские коробки из-под печенья, пёрли вперёд. Гусеницы со скрежетом вгрызались в каменистую землю, лязгали так, что зуб на зуб не попадал, и утробно гудели, обещая скорую мясорубку. В наушниках у экипажа трещало:

— «Седьмой», «Седьмой», приём! У вас там чисто? Как слышно?»

— Да чисто, бля, чисто! Хуже некуда! — орал кто-то в ответ, перекрикивая гул мотора. — Трясёт — все внутренности отбило, скоро зубы крошиться начнут!

Советская и немецкая армии столкнулись нос к носу недавно в Польше, как впрочем и должны были по договору. И то, сука, тайно, шито-крыто. Грёбаная политика Великобритании и Франции, эта их «умиротворённая» дипломатия, наглая, как танк на параде, трещала по швам и выходила из вонючих рук так плохо, что хоть волком вой. Но покамест провоцировать расфуфыренных европейцев на открытый конфликт не хотелось, нервы и так были натянуты до звона.

Потянувшись до хруста в затекшей спине, РСФСР широко зевнул. Его уже откровенно укачивало в этой консервной банке на гусеницах. Рядом кто-то из молодых бойцов, зелёный совсем, шмыгал носом и шептал молитву, а мехвод то и дело бубнил: «Да ёб твою мать, ещё один камень...сейчас вообще без хребта останусь». РСФСР же больше по самолетам был, по скорости и ветру, а не по этим лилипутским коробочкам, в которых трясешься, как мышь в ведре. Танк вдруг замер, словно споткнувшись, а следом встала и вся кавалерия. Которую так можно назвать с натяжкой. Один немецкий танк и один русский, а так же пехота, да и все тут.

— Какого хрена встали?! — донеслось откуда-то сзади из люка соседней машины, но ответом был лишь неразборчивый мат.

С тихим ругательством откинув люк, РСФСР спрыгнул вниз, в чавкнувшую под сапогами грязь, размять ноги и разузнать, что за остановка по требованию. Впереди, по-хозяйски подруливая, тормозила явно немецкая штабная машина.

— О, глянь-ка, командир... — присвистнул кто-то из экипажа, высовываясь по пояс. — Едут как на парад, блин.

— А вот и главный фриц пожаловал, не запылился, — хмыкнул другой солдат, сплевывая под ноги и поправляя каску.

— Тише ты, Коль, услышат же, — зашипел третий, толкая болтуна локтем в бок. — У них вон тоже уши наготове, гляди, как вылупились.

А это и вправду был он. Высокая, широкоплечая фигура вышагнула из авто, ступая с брезгливой осторожностью хищного зверя и морщась каждый гребаный раз, когда его лакированные, начищенные до зеркального блеска сапоги безнадежно вдавливались в жирную грязь. Немецкий офицер, стоявший у машины, что-то быстро доложил ему, тыкая пальцем в карту, а шофёр из-за руля добавил: «Herr Reich, der Weg ist miserabel, reine Schweinerei...» (Господин Рейх, путь жалкий, чистое свинство.) — на что получил лишь ледяной взгляд и короткое: «Ich sehe es selbst, Dummkopf».( Я сам это вижу, дурак)

На дворе цвела осень. Хоть и тепло еще было, но дожди, сука, зарядили регулярные, превращая землю в месиво. Где-то вдали громыхнуло — не то гром, не то артиллерия просыпалась, не разберёшь. Птицы, напуганные колонной, с криком снялись с голых веток и ушли в серое небо.

РСФСР картинно облокотился спиной о теплую броню танка и скрестил руки на широкой груди. Непослушные светлые кудри упали на чуть загорелый лоб, прилипая к выступившей испарине. Солдаты вокруг переговаривались вполголоса, чуть дыша, надеясь что этот на русском плохо фурычит, но гадюка перед ними была умная:

— Слышь, а чё он к нам прётся-то? Сам, без охраны почти...

— А я почём знаю? Может, покурить попросить хочет.

— Ага, или наши пайковые воблы ему приглянулись, сука...

Он видел, как к нему, снимая на полпути одну тонкую перчатку, направляется Рейх. По правой стороне его холеного лица, от самого виска до волевого подбородка, тянулся старый, грубый шрам — подарочек с Первой мировой, память на всю оставшуюся жизнь. Кто-то из молодых советских бойцов не удержался и выдохнул: «Ни хера себе украшение...» — но тут же осёкся под суровым взглядом старшины. Нацист остановился напротив, сверля его холодными светлыми глазами. За его спиной немецкие солдаты тоже не молчали — доносилось приглушённое: «Was macht der Russe? Sieht nicht besonders beeindruckend aus...» — но Рейх их игнорировал. Голос его был обманчиво спокоен, а слова чеканны и четки, будто он разъяснял прописные истины неразумному дитю. Которым Россия, уже давно не являлся. Но у Рейха это была просто профессиональная привычка диктора, въевшаяся в подкорку манера вещать.

— Тебе не кажется это подозрительным? — бархатный голос немца сквозил плохо скрытым раздражением. — Ни единого войска на пути, пусто, хоть шаром покати. Езжайте, дальше первые, как приманка... Ох, не нравится мне всё это, ох не нравится...

Рейх еще что-то продолжал втирать, монотонно и нудно, оглядывая линию горизонта с прищуром, но РСФСР уже не слышал ни слова. В ноздри резко, до одури, шибанул знакомый едкий запах пороха. Ветер как раз сменился, подул с запада, и принёс эту горечь.

— Рейх, — тихо позвал он, но мужчина не слышал, увлеченно бурча что-то на своем лающем немецком и жестикулируя. — Рейх! — России показалось, что запахло сильнее, до ломоты в висках. Где-то сзади радист вдруг заволновался: «Командир, что-то эфир странный, помехи...», но на это тоже никто не обратил внимания. Но немец, сука, снова пропустил мимо ушей. — РЕЙХ, БЛЯДЬ!

— Was?! — нацист дернулся и уставился на него с нервным бешенством во взгляде, что этот русский черт себе, блять, позволяет, а РСФСР просто, без лишних церемоний, резко толкнул его всем телом в поле и навалился сверху, прикрывая собой от мира.

— ЛОЖИСЬ!!! ВСЕМ ЛЕЧЬ, НАХУЙ!!! — заорал кто-то из командиров, и солдаты, наученные чуйкой, тут же рухнули мордами вниз. Раздался звон касок, сдавленный мат, чей-то испуганный вскрик: «Господи, спаси и сохрани...»

Тишина. Секунда. Две. Звон в ушах. Только ветер гуляет по полю, да где-то слышно, как у кого-то зубы стучат от страха.

— Вроде пронес... — начал было молоденький солдатик, приподнимая голову.

— Россия, ты что, по-твоему, творишь ?! — прошипел Рейх, пытаясь скинуть его с себя. — Убери свои грязные...

Но едва нацист успел договорить, как мир раскололся от грохота. Ебануло знатно. Взрывной волной их обоих, словно тряпичных кукол, унесло дальше в мокрое поле, по пути пересчитывая боками все кочки. Земля вздрогнула, в небо взметнулись комья грязи, железа и... человеческой плоти. Крики ужаса потонули в грохоте. Тела солдат разметало в кровавые ошметки, орошая всё вокруг алым дождем. «Боже мой, руку! Руку оторвало!» — визжал кто-то истошно по-немецки, но его быстро заглушил вторичный грохот. Машина, на которой приехал Рейх, разлетелась, как дешевая игрушка, фейерверком искр. Россия, оглушенный, поднял гудящую голову, в ушах стоял сплошной писк, но тут же увидел летящий, вращаясь в воздухе, искореженный капот. Матерясь сквозь зубы, он рывком дернул охреневшую немчуру на себя, чтобы тому, упаси господи, башку нахрен не отрезало. Капот со свистом пролетел в миллиметре и врубился в склон позади них, вырвав пласт дёрна.

— Спаси... спаси их, Господи... — донеслось откуда-то сквозь дым причитание выжившего, но добили его быстро — очередь с той стороны прошлась по полю.

Рейх, всё ещё прибывавший в глухой прострации после такого резкого «бум», вдруг вцепился в коммуниста мёртвой хваткой, и они, сцепившись, кубарем полетели вниз по глинистому склону. Там внизу журчал мелкий ручеек, и оба лидера мировых держав с чавкающим звуком эффектно сели жопами прямо в холодную лужу.

В прямом смысле, сука, слова.

Россия навалился на Рейха, прижимая того к земле и на всякий случай резко зажав ему рот грязной ладонью, за что немедленно получил весьма ощутимый укус по пальцам, до крови.

— Молчи, дурак, убью же потом, — выдохнул РСФСР прямо в ухо немцу, чувствуя, как тот напрягся всем телом.

Сверху, с той стороны, где только что было пекло, раздалась гортанная польская речь. Стук сапог по грязи, смешки, гортанные выкрики: «Szukać ciał! Sprawdzić, czy ten sukinsyn jest martwy! Dokładnie szukać!» (Искать тела! Проверить, мертв ли этот сукин сын! Именно искать!)

— Widziałeś ich?! Gdzie oni się podziali?! (Ты их видел?! Куда они делись?!) — орал один диверсант другому, и шаги приближались. — Kurwa, jak w ziemię się zapadli! (черт как в землю провалились)

Диверсанты, сука драная. Блядские выблядки. Интересно, они вообще знали, кого именно так красиво подорвали? Но раз взрывчатка была заложена именно в машину Рейха, то наверняка знали, и, видать, чертовски надеялись, что одной из разделившихся на куски туш станет именно этот высокомерный нацист.

— Nic tu nie ma! Tylko trupy! (Здесь ничего нет! Только трупы ) — разочарованно сплюнул кто-то сверху после долгой паузы. — Odchodzimy, zaraz tu będzie pełno Ruskich! (Уходим, скоро здесь будет полно русских!

РСФСР и Рейх, оба грязные, злые как черти и мокрые, прижимаясь к скользкому склону, поползли вдоль него на пузе, как змеи, прячась за каменистый выступ. Где-то вдали всё ещё потрескивало пламя от подбитой техники и слышались редкие стоны. В голове у России пульсировала одна мысль: «Мать твою, что ж теперь делать, а? Вот же вляпались...» А рядом Рейх, тяжело дыша и отплёвываясь от грязи, прошептал наконец по-русски с жутким акцентом, но очень искренне:

— Твою мать, Россия... твою мать...

***

Они не знали, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. А может, и все три — хуй разберёшь, когда лежишь мордой в грязи и считаешь каждую секунду по ударам собственного сердца. Тело затекло, пиздец как. У России левую ногу простреливало онемением от бедра до пятки, а у Рейха, кажется, свело плечо — немец то и дело едва заметно морщился и пытался незаметно пошевелить пальцами.

— Блядь, если мы тут ещё полчаса пролежим, я просто не встану, — прошелестел Россия одними губами куда-то в землю.

— Заткнись, — так же беззвучно отозвался Рейх. — Лучше не встанешь ты, чем нас найдут из-за твоего длинного языка.

Но шевелиться было страшнее. Они оба были в грязи с ног до головы, пропитались этой сырой землёй насквозь. И тот, кто несколько мгновений назад брезгливо морщился от одной-единственной кляксы на лакированном сапоге, сейчас был весь в грязи и порохе, с набившейся под ногти землёй и копотью на лице. Рейх, сука, сейчас выглядел как обычный пехотинец после артобстрела, а не как тот вылощенный ублюдок, что вышел из штабной машины. И, кажется, он это понимал — желваки на скулах ходили ходуном, но ни единой жалобы.

Со стороны дороги доносились крики. Немецкие, русские — всё смешалось в один сплошной вой. Кому-то оторвало конечности, и они вопили от боли так, что кровь стыла в жилах.

— Mein Bein! Mein Bein, bitte, helft mir! — захлёбывался слезами кто-то молодой, почти мальчишка.

— Ща, браток, ща... потерпи... — отвечал ему русский голос, и через секунду раздавался выстрел. Одиночный. Контрольный. Чтобы не мучался.

— Сука... сука... за что ж так-то... — бубнил кто-то из выживших русских, и его тоже вскоре добивали — уже с той стороны.

Тех, кто был в сознании и без тяжёлых ран, стали допрашивать. Слышно было, как поляки ходили между телами, переворачивали, вглядывались в лица.

— Gdzie jest wasz dowódca? Gadaj, śmieciu! (Где ваш командир? Говори, мразь) — рявкали они на кого-то, и в ответ раздавался лишь хриплый смех.

— А хуй тебе, пся крев... — прохрипел один из русских солдат, и снова выстрел.

Но благо, крыс среди них не было. Почти каждый заканчивал свою жизнь патриотом — молча, с вызовом или короткой молитвой. Россия слышал, как один из его парней, тот самый Коля, что сплёвывал под ноги и называл Рейха фрицем, перед выстрелом выкрикнул: «Россия-матушка, не подведи!» — и затих навсегда. Россия зажмурился до белых кругов перед глазами и сцепил зубы так, что эмаль заскрипела.

Рейх дышал сквозь нос — размеренно, почти спокойно. Он не боялся, лишь слегка нервничал от всей этой ситуации. Чувствовалось это по тому, как он иногда чуть быстрее перебирал пальцами по земле, будто отсчитывая ритм. Он уже был научен опытом, и РСФСР об этом знал. В то время, когда сам Россия гнил в Гражданской войне, где свои мочили своих, брат шёл на брата, а деревни вырезали под корень, Рейх был обычным солдатом в Первую мировую. Отправился туда, сука, добровольцем, несмотря на требование отца остаться в столице. «Фамилия, честь, долг перед Vaterland!» — говорил он тогда. Они ведь долго обычными письмами обменивались.

Патриот хренов. Поехал, повоевал, получил шрам через пол-лица и научился смотреть на смерть без дрожи в коленях.

— Твой отец, наверное, до сих пор тебя за это ненавидит, — одними губами прошелестел Россия.

— Мой отец мёртв, — так же беззвучно ответил Рейх и даже не посмотрел в его сторону. — Умер, пока я приходил в себя в больнице. Так что его мнение меня мало волнует.

Время шло. Голоса наверху то приближались, то отдалялись. Слышно было, как поляки собирали оружие с убитых, как переговаривались между собой: «Zostaw to, nie mamy czasu. Trzeba się wycofać, zanim przyjdą posiłki» (Оставь это, у нас нет времени. Вы должны отступить до прибытия подкрепления). Шаги стали тише, потом ещё тише, и наконец наступила та звенящая тишина, что бывает только после боя. Россия показал рукой на траву в сторону леса. Лучше затеряться там, между сосен, раствориться в зелени и тенях. Рейх помотал головой — резко, раздражённо.

— Если это диверсанты, то они могут знать эту территорию, — тихо пробубнил немец сквозь зубы, и в его голосе слышалось сомнение пополам с упрямством. — Пойдём туда — можем нарваться на засаду. Они не дураки.

— Ты видел, что они только с той стороны напали? — Россия кивнул в сторону дороги. — Только там был звук выстрелов. С этой стороны тишина. Хочешь тут навсегда остаться и превратиться в глиняную статую, музейный экспонат? «Великий Рейх, застигнутый врасплох в луже» — красивая табличка будет, а?

— Я пристрелить тебя хочу прямо сейчас, — Рейх цыкнул, и в его темных как смоль глазах мелькнуло что-то опасное. — Но вот беда, за мной должок. Ты меня спас, и я этого не забуду, как бы мне ни хотелось обратного.

Он ещё раз цыкнул, дёрнул уголком губ и аккуратно, как крупная хищная кошка, стал ползти в высокую траву. Движения у него были выверенные, плавные — видно, что не в первый раз ползёт по-пластунски под носом у врага.

Россия чуток выглянул из-под каменного выступа, вглядываясь в дорогу. Нет никого. Кажется, поляки собрались на другой стороне и что-то бурно обсуждали, размахивая руками. Доносилось: «Przeszukaliśmy wszystko! Nie ma go! Może od razu zginął?!» (Мы все обыскали! Его нет! Может быть, он сразу погиб ) Значит, есть шанс. И он пополз за немцем, стараясь не отставать.

Трава была высокой, в человеческий рост, а жучков, блядь, было ещё больше. Они были везде — в траве, на стеблях, заползали за шиворот и в рукава. Рейх лишь неприятно морщился, когда какая-то особо наглая букашка пробежала по его щеке, но лез дальше молча, стиснув зубы. Россия же, кажется, на пути к лесу съел несколько штук — один особо резвый кузнечик прыгнул прямо в приоткрытый рот, и пришлось с отвращением сплюнуть.

— Тьфу, блядь... белок, сука, — просипел он, и Рейх на секунду замер, бросив через плечо уничижительный взгляд.

— Ты можешь хоть пять минут вести себя тихо?

— Не могу. У меня характер такой — громкий.

Они доползли. Смогли. Вынырнув из высокой травы, оба тут же спрятались за толстые стволы сосен, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а руки дрожали от напряжения. Лес встретил их прохладой, запахом хвои и сырой коры. Где-то далеко стучал дятел, будто отсчитывая время, и этот мирный звук казался сейчас чем-то совершенно чужеродным.

План действий в голове у обоих сформировался одновременно. Переглянулись — и без слов поняли друг друга. Нужно было найти ближайший лагерь хотя бы одной из сторон. Они должны быть с двух сторон дороги, но польские партизаны не дремлют. Кто знает, где их поджидают? Может, за каждым кустом — ствол и прищуренный глаз.

— Надо будет потом найти этих мразей, — тихо выругался Рейх, когда дыхание немного выровнялось. Он привалился спиной к сосне и смотрел куда-то в пустоту. — Они убили одного из моих хороших помощников. Генриха. Он был толковым офицером и не заслужил такой смерти.

Немец дышал сквозь зубы и, прикрывая глаза, замолчал. На его лице впервые за всё время мелькнуло что-то человеческое — то ли скорбь, то ли усталость. Но уже через секунду оно исчезло, сменившись привычной маской холодного спокойствия.

— Ага, — всё, что мог сказать Россия, потому что в голове до сих пор всплывал кровавый дождь, лица его парней и их последние разговоры. Коля, который сплюнул и назвал Рейха фрицем — теперь лежит с дыркой в голове. Тот зеленый пацан, что шептал молитву, — разорван в клочья. Мехвод, бубнивший про камни, — убит осколком. Жёстко. Очень жёстко.

Россия понимал, что поляки воюют за свою страну и будут бороться до последнего. Это их земля, их дом, их право. Но свои есть свои. И за каждого положенного парня хотелось рвать голыми руками.

И они двинулись дальше в лес — два временных союзника, которые прекрасно об этом знали, слишком разные цели у них были, да и политика друг друга не позволяла, они точно когда-нибудь слыхснутся и это лишь вопрос времени, но сейчас, сейчас они пока за одной баррикадой.

Они шли по лесу долго, в сторону, откуда изначально ехали. Память у Рейха была хорошая — цепкая, как капкан, — и он примерно помнил, какие объекты должны быть расположены в этой глуши. Знал, сука, наверное, каждую деревню, каждый овраг, каждую паршивую речушку. Смотрел на этот мир сквозь пальцы — оценивал, просчитывал, прикидывал. Неплохой боец, хороший стратег и жестокий правитель. Страшная смесь. России оставалось только надеяться, что эта смесь сейчас не решит, что союзник ей больше не нужен.

— Ты вообще спишь когда-нибудь? — проворчал РСФСР, перешагивая через поваленное дерево. — Или так и ходишь круглые сутки с этой картой в башке?

— Сплю. Иногда.— сухо бросил Рейх через плечо, даже не сбавляя шаг. — Тебе ли жаловаться? Ты вообще, говорят, годами не спал, пока твоя Гражданская шла.

РСФСР шел позади, оглядывая местность, прислушиваясь к каждому шороху. Лес был густой, неприветливый — вековые сосны, папоротник по пояс, мох, который глушил шаги. Птицы замолкли, как только они вошли, и это было хреновым знаком. Россия как раз засмотрелся на подозрительно притихший куст справа, как вдруг резко, со всего маху, стукнулся носом о затылок немца впереди.

— Блядь! Ты чего встал?! — прошипел он, потирая переносицу.

— А ты чего не смотришь? — холодно отозвался Рейх, не оборачиваясь.

Посмотрев вперед, Россия увидел болото. Оно расположилось почти на всю видимую территорию — вязкое, темное, как омут, в котором черти водятся. Кочки, поросшие осокой, кое-где подозрительно поблескивала стоячая вода, а воздух был тяжёлым и влажным. Пахло гнилью, тиной и чем-то сладковатым — багульником, наверное. Где-то в глубине болота утробно квакнула лягушка, и этот звук эхом разнесся над водой.

— Красота, — мрачно резюмировал Россия. — Блядская, конечно, но красота.

— Иди вперед, — вдруг сказал Рейх.

— Чего?

— Ты тяжелее. Проверишь почву.

Россия хмыкнул, но спорить не стал, пошел первым. Медленно, пробуя каждую кочку носком сапога, прежде чем перенести вес. Иногда нога уходила в жижу по щиколотку, иногда пружинила на упругом мху. Вроде ничего.

— Может получиться обойти, — тихо сказал коммунист, разглядывая кромку болота. Там, справа, кажется, шла полоса более-менее сухой земли. — Вон, гляди, вдоль тех сосен можно попробовать. Не хочу тут купаться, если честно.

Он сделал несколько шагов, нащупывая путь, и вдруг понял, что за ним не идут. Обернувшись, Россия замер. Картина была — хоть стой, хоть падай. Рейха засасывала тина. Медленно, неумолимо, как удав кролика. Он уже ушел по пояс, а руки были скрещены на груди, будто он не в болоте тонет, а на скучном совещании ждет, пока кто-нибудь закончит доклад. Бровь вскинута, лицо невозмутимое, во взгляде — смесь усталости и глубочайшего раздражения. Он смотрел на Россию так, словно это Россия был виноват во всех болотах мира.

— Бля, Рейх! — выдохнул коммунист, разворачиваясь. — Ты чего, блядь, стоишь?! Сказать не мог?!

Тот молчал. Опускался все ниже и ниже, уже по грудь, смотрел своими светлыми глазищами и молчал. И в этом молчании было столько укора, что Россия чуть не заржал в голос, несмотря на весь пиздец ситуации.

— Расслабься, сейчас тебя достану, — он быстро, но аккуратно двинулся обратно, нащупывая под ногами твердую почву. — И прекрати хмуриться. Тебе не идет. Морщины будут, девки любить не станут.

— Заткнись, — наконец выдал Рейх, и в его голосе прорезалось раздражение. — Просто вытащи меня. Живо.

Россия добрался до относительно устойчивой кочки, лег на живот, распределяя вес, и протянул руку. Схватил немца за предплечье, дернул, потом ещё раз. Тина нехотя, с мерзким чавкающим звуком, отпускала свою добычу. Рейх лишь недовольно цокнул, когда его, перепачканного черной жижей, наконец выволокли на сухую траву.

— Сиди, — велел Россия, переводя дух. — Обувь сними, воду вылей. А то булькать будешь, нас за версту услышат.

Рейх стянул лакированные сапоги — теперь уже совсем не лакированные, а покрытые толстым слоем вонючей грязи — и начал выливать из них содержимое болота. Вода лилась долго, с противным бульканьем. Туда же отправились и носки, которые немец выжал с таким лицом, будто сворачивал шею личному врагу.

— Там должна быть польская деревня, — тихо сказал он, не отрываясь от своего занятия. — Если я ничего не путаю, за этим болотом, чуть восточнее. Там можно раздобыть лошадей, еду и, возможно, связь.

— Понял, — Россия кивнул и уже оглядывал ближайшие кусты. — Я найду палку деревянную. Будем пытаться пройти. Что еще делать — не сидеть же тут до второго пришествия. Слушай... а чего ты меня не позвал-то? Гордость не позволила?

Рейх поднял на него взгляд и на секунду задумался.

— Я хотел посмотреть, как быстро ты заметишь.

— И как?

— Не впечатлен.

Россия усмехнулся, выламывая из кустов крепкую березовую жердь.

— Ну извини, не ожидал, что великий Третий Рейх будет стоять в болоте и молча тонуть, как ведро с цементом. В следующий раз ори, ладно?

— Посмотрим, — сухо ответил немец, натягивая мокрые сапоги обратно. — Но если ещё раз встанешь впереди и не проверишь, куда я делся, я тебя сам в это болото засуну. Лично.

Найдя две длинные и увесистые деревянные палки — кривые, но крепкие, березовые, — они стали прощупывать почву и хлюпали ногами по болотной жиже. Палки с мерзким чавканьем входили в тину, и каждый шаг давался с трудом. На каждый шорох или треск ветки оба чуть пригибались, синхронно, будто репетировали заранее. Ожидая каждый раз, что сейчас из кустов выйдет какой-то поляк с ружьем наперевес и закончит их приключение одной короткой очередью.

— Слышал? — замер Рейх, вглядываясь в заросли справа.

— Ветка, — выдохнул Россия, тоже замерев. — Просто ветка. Или белка. Иди уже.

— Белки не хрустят так, — буркнул немец, но двинулся дальше.

Но было тихо. Только пение птиц — где-то высоко в кронах заливалась иволга, — да кваканье лягушек, устроивших свой бесконечный концерт. Иногда где-то в глубине болота ухала выпь, и этот звук, похожий на крик умирающего, заставлял обоих вздрагивать.

Ветка сухого дерева, торчавшая прямо над тропой, сорвала с руки Рейха его красную повязку со свастикой. Та соскользнула, на мгновение зацепилась за кору и упала в болото — беззвучно, почти торжественно. Темная вода сомкнулась над ней мгновенно, не оставив и следа. Рейх на это тяжело вздохнул — долгим, протяжным вздохом человека, который потерял что-то важное, но не готов признаться, насколько.

РСФСР обернулся и посмотрел на мужчину, на его недовольное лицо. Без этой красной тряпки немец вдруг стал каким-то... другим. Проще, что ли. Человечнее.

— Ну хоть теперь на человека стал похож, — с легкой усмешкой сказал Россия, глядя на слегка раздраженный взгляд немца, направленный теперь уже на него.

А ведь и правда. Теперь тот был в обычной черной форме — грязной, мятой, местами порванной. Фуражка уже давно отсутствовала на его голове — слетела еще при полете в кусты, и где она теперь, одному богу известно. Светлые волосы растрепались и прилипли к вспотевшему лбу, на скуле темнела царапина. А красная лента вот только что утонула в болоте, отправившись кормить пиявок. Свастика ушла на дно — красивая метафора, подумал Россия, но вслух говорить не стал.

— Да-да, иди дальше, громила, — тихо буркнул Рейх, цепляясь за свою палку и делая очередной осторожный шаг.

Россия был совсем чуть-чуть выше немца, да и в плечах они были одинаковы — оба широкие, оба крупные. Так что формулировка со стороны Рейха была, мягко говоря, неуместна. Что значит — он устал. По-настоящему устал, раз начал цепляться к словам и придумывать глупые прозвища. Уставший Рейх — это тебе не бодрый Рейх, тут и ответочку можно не получить.

Россия не стал говорить ничего насчет этого и молча пошел вперед, прокладывая путь. Шаг, ещё шаг, палка в жижу — твердо, можно наступать. Палка в воду — обходим, там топь. И вот показался маленький островок — клочок сухой земли с чахлыми кустиками и замшелым валуном посередине. На него они с довольным, почти синхронным выдохом забрались и тут же расселись прямо на камни и траву.

— Бля-я-ядь, — протянул Россия, вытягивая гудящие ноги. — Вот это прогулочка.

— Не выражайся, — машинально бросил Рейх, но без обычной желчи. Сил не было.

Начало уже вечереть. Середина дня давно прошла, солнце скатилось к горизонту, и там, за верхушками сосен, уже чудился закат — розовато-оранжевый, тревожный, обещающий холодную ночь. Комары проснулись и затянули свою нудную песню над ухом.

— Долго ещё? — спросил Россия, хлопнув себя по шее и раздавив особо наглого кровососа.

— Я тебе что, картограф? — огрызнулся Рейх, потирая переносицу грязными пальцами. — Она у меня лишь в голове. Высчитывать-то я как буду? На глаз?

— На пальцах, — хмыкнул Россия.

РСФСР тихо рассмеялся. Это был нервный смех — дерганый, короткий, с привкусом истерики на донышке. Он тоже стал уставать, но пока жить мог. Держался на каком-то внутреннем стержне, который гнулся, но не ломался. Рейх, на удивление, ничего не сказал про это, хотя мог и огрызнуться.

Третий Рейх был страной. Он был у руля, и его политика могла многим не нравиться — не будем показывать пальцами, но из этих двоих она тоже не нравилась кое-кому, и раз один из них это Третий Рейх то...

И если его не найдут, если он сгинет здесь, в этой трясине, то его быстро сместят. Посадят на престол его маленького сына, которому недавно стукнуло пять, и будут вертеть мальчишкой как захотят. Марионетка на троне, а за спиной — свора жадных ублюдков, дорвавшихся до власти. У РСФСР было же легче. Несмотря на то, что он был ведущей республикой, все дела решались через него, и он был большим винтиком в огромном механизме, машиной все же был СССР. Да, Союз будет грустить, если его брат исчезнет, — будет, наверное, долго и искренне. Но сможет заменить. Найдет другую республику, поднимет, поставит во главе. Жизнь продолжится. Но жить хотелось до жути. Им обоим хотелось. До дрожи в пальцах, до холода в животе.

— Как там дела у тебя с женой? — тихо спросил коммунист, стараясь хоть как-то поговорить о том, что его волновало. Их волновало. Но они успешно это всё игнорировали — закапывали поглубже, заваливали делами и войной.

— Серьёзно? — Рейх саркастично вскинул бровь и повернул голову. — Хочешь об этом поговорить сейчас? Здесь? Когда мы по пояс в грязи, а за нами, возможно, охотятся?

— Мы можем не вернуться, — тихо сказал русский, надеясь, что его предположение окажется ложным. Слова упали в тишину, как камень в ту самую трясину.

Рейх тяжело вздохнул, запрокидывая голову на замшелый камень. Уставился в небо — бледнеющее, с первыми намеками на звезды. Смотрел на ту половину болота, которую им еще предстояло пройти. Взвесив всё за и против, он открыл рот и заговорил — не как диктор, не как вождь, а как обычный уставший мужчина:

— Я её не люблю. И ты это знаешь. Это брак по расчету, политический союз, не более. Но за сына я благодарен — это единственное хорошее, что вышло из этого фарса. Хочу развестись. Уже давно. Но не хочу, чтобы она забирала Германа. Мальчик должен расти со мной, а не... с ней и её окружением.

Голос Рейха был вкрадчив и довольно тих, будто он боялся, что их кто-то услышит. Что эти слова долетят до чужих ушей и обернутся против него.

--- Ясно, все ради сына. – РСФСР сказал это лишь себе под нос. Нацист согласно кивнул.

— Вставай. Отдохнули уже. Если до темноты не доберемся до деревни, ночевать придется прямо здесь, а я не горю желанием кормить комаров до рассвета.
Второй заход был мучительнее. Намного. Они оба могли быть выносливыми — не юные пионеры, — но из-за сильного стресса, взрыва, копошения в грязи и бесконечного вытягивания своих ног из болота устанет почти каждый. Даже такой железный сукин сын, как Рейх. Даже такой упрямый волкодав, как Россия.

Ноги уже не шли — волочились. Каждый шаг давался с боем, будто к сапогам привязали по кирпичу. В висках стучало, перед глазами плыли какие-то мутные пятна, а рубашка прилипла к телу намертво — не поймешь, от пота или от болотной жижи. Наверное, от всего сразу. В горле першило от жажды, губы потрескались, а язык во рту напоминал кусок наждачной бумаги.

— Воды бы, — прохрипел Россия, даже не оборачиваясь.

— В деревне попьем, — так же хрипло отозвался Рейх. — Если дойдем.

— Дойдем. Куда мы денемся.

Россия шел впереди, не поднимая головы — она уже сама еле как держалась на плечах, налитая свинцовой тяжестью. Шея затекла так, что хоть отрезай. Рейх всю дорогу молчал — сказать хоть слово значило отнимать силы. А силы были на пределе, как и натянутые до звона нервы. Одно лишнее движение, один громкий звук — и кто-то из них мог сорваться. И кто именно — еще вопрос.

Но тут палка, которой Россия прощупывал путь, глухо стукнулась об землю. Об обычную, твердую, сухую землю. Никакого чавканья, никакой жижи. Почва.

РСФСР чуть не закричал от счастья. Реально, чуть не заорал во весь голос, как моряк, увидевший берег после долгого плавания. Но сдержав внутренний порыв — дисциплина, мать ее, — он забрался на сухую поверхность и вытянул немца за собой. Тот даже не огрызнулся, не сделал замечания, что его тянут как мешок картошки. Просто выдохнул — длинно, с присвистом, — и они оба рухнули на траву, даже не выбирая место.

Похуй. Похуй на всё, что находилось в этой земле, — на муравьев, на колючки, на прошлогодние шишки, впивающиеся в спину. Это земля. Твердая. Сухая. Не болото. Уже радует. Уже победа.

Так они лежали минут пять, а может, все десять — кто бы считал? Тяжелое, сбитое дыхание постепенно выравнивалось. Сердце переставало колотиться где-то в горле и возвращалось на положенное место. Никто не смог бы заснуть, даже от дикой усталости. Нервы всё еще не могли полностью успокоиться — дергались, искрили, как перебитые провода. Поэтому была дикая усталость. Был голод — желудок уже не урчал, а просто болел тупой, ноющей болью. Но сна не было. Даже намека.

— Жрать хочу, — глухо сказал Россия в траву. — Убил бы за кусок хлеба.

— Ты пять минут назад убил бы за глоток воды, — отозвался Рейх. — Определись уже.

— Я многогранная личность.

Поднялся первым Рейх. Медленно, через силу, опираясь на дрожащие руки. Стянул сапоги, вытряхнул из них остатки болотной воды — уже, кажется, третьей по счету, — и молча помог сделать это же русскому. Протянул руку, чтобы тот поднялся, и Россия, не думая ни секунды, схватился за эту руку. Ладонь у немца была холодная, мокрая, но хватка — крепкая. Такую не стыдно пожать. Они шли вперед. Медленно, шатаясь, но шли. Подорванные, грязные и мокрые. Два ходячих недоразумения, чудом выбравшихся из лап смерти. Со стороны посмотреть — бродяги бродягами. Не то что величия, человеческого облика почти не осталось. Грязь на лицах засохла коркой, волосы торчали в разные стороны, а глаза — красные, воспаленные, но цепкие.

И тут увиделся дым в облаках. Тонкая струйка печного дыма поднималась над кронами деревьев, растворяясь в вечереющем небе. Признак жизни. Люди. Деревня.

Они оба, не сговариваясь, стали прятаться за деревьями и пошли как мышки в сторону поселения — тихо, крадучись, от ствола к стволу. Где-то залаяла собака, и оба замерли на полушаге.

— Наконец-то мирные, — прошептал русский, вглядываясь в просвет между деревьями. — Но, может, там есть и военные. Нужно быть осторожными. Без резких движений.

Рейх лишь закатил глаза — мол, без тебя знаю, не первый раз на задании, — но спорить не стал. Оба понимали: облажаться сейчас — себе дороже.

Они добрались до крайнего дома — деревянного, покосившегося, но крепкого, с резными ставнями и крыльцом в три ступеньки. Спрятались за поленницей, перевели дух. Россия осторожно выглянул: вроде тихо, люди ходят, но не солдаты — баба с коромыслом прошла, дед какой-то на лавке сидит, трубку курит. Мирная жизнь, блядь. Как с открытки.

Россия, стараясь аккуратно пробраться к окну, пригнулся и заглянул внутрь. Что там? Может, карта? Может, еда? Хоть что-нибудь.

И пока тот этим занимался, прилипнув носом к мутному стеклу, взгляд Рейха упал на какое-то большое, подозрительное полотно. Оно было накрыто брезентом, придавлено камнями, но очертания под тканью угадывались слишком знакомые. Слишком военные. Немец нахмурился, сделал несколько шагов в сторону и приподнял край ткани.

Самолет. Военный. Блять.

Легкий одномоторный истребитель — не первой свежести, но явно на ходу. Поляки, видимо, использовали его для разведки или связи. Рейх замер на секунду, переваривая увиденное, и уже открыл рот чтобы позвать Россию, как...

В это время Россия заметил, что дом был пуст. Не просто «никого нет дома». А абсолютно пуст — ни мебели толком, ни утвари, ни следов жизни. Заброшенный? Или... ловушка? Блять.

Он почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Развернувшись — дурак, надо было сначала уйти в сторону, — он получил смачный, хорошо поставленный удар в солнечное сплетение. Дыхание перехватило, мир на секунду потемнел. Парень в обычной «мирной» форме — рубаха, жилетка, штаны как у крестьянина, — усмехнулся и что-то сказал на польском. Россия не понял слов, но по тону догадался: что-то вроде «попался, сука».

РСФСР, согнувшись от боли, увидел, как тот достает из штанины пистолет. Медленно, смакуя момент. Уже был готов драться — броситься вперед, вцепиться в глотку, может успеть, может нет, — как сзади парню перерезают горло. Быстро, почти беззвучно. Лезвие сверкнуло в закатном свете, и вся кровь, горячая, алая, брызнула на русского — на лицо, на грудь, на руки.

Рейх стоял за спиной оседающего тела, держа в руке тот самый нож, которым еще недавно ковырял ветку. Лицо у него было спокойное, даже скучающее. Только глаза — холодные, как у акулы.

Немец ловко подхватил обмякшее тело парня и поволок его за деревья, подальше от чужих глаз. Республика, отплевываясь от крови и матерясь сквозь зубы, помог ему — подхватил за ноги, и вдвоем они оттащили труп в кусты. Отдышались. Тяжело, загнанно.

— Ты... вовремя, — прохрипел парень, вытирая лицо рукавом. Получалось плохо — кровь уже засыхала коркой.

— Я всегда вовремя, — отозвался Рейх. — Ты просто не всегда замечаешь.

Пока было тихо. Еще не заметили пропажу. Но когда заметят — а это вопрос минут, — такой вой поднимется, что мало не покажется.

— Россия, послушай, — Рейх говорил четко, быстро, уже обезоруживая мертвое тело и доставая пистолеты. Два, оба в рабочем состоянии. Один себе, один — русскому. — Это не та деревня. Не то название. Я ошибся. Это другое место.

— Я уже понял, — Россия потер ушибленное солнечное сплетение, морщась от боли. — Один ужас хорошо так в чувства приводит. Лучше всякого кофе, блядь. Бодрит.

Он получил в руку нож Рейха — тот самый, еще теплый от чужой крови, — в то время как сам немец взял пистолет и проверил обойму. Движения были четкие, отработанные. Видно, что не в первый раз.
— Если сможем отбиться, пока они не очухались, — Рейх кивнул в сторону брезентового полотна, — там есть самолет.

— Самолет?! — глаза у России загорелись безумным, лихорадочным огнем. Реально загорелись, как у пиромана, увидевшего канистру с бензином.

— Тихо ты! — Рейх шикнул и с силой зажал ему рот ладонью, той самой, которой только что держал окровавленный нож. — Да. Видимо, тут есть поле для взлета. Я знаю, что ты умеешь. И любишь. И трезвонишь об этом постоянно. Это твой шанс.

— А нас свои же не собьют? — резонно спросил Россия, выглядывая из-за кустов. — Взлетим на польском корыте без опознавательных знаков, а свои же нам и вварят. Будет эпичный, блядь, некролог.

— А ты уклоняться в воздухе не умеешь? — Рейх вскинул бровь.

— Умею. Еще как.

— Значит, не собьют. Решено. Кончай базар.

Россия хотел было ответить что-то про неоправданный оптимизм фашиста, но тут со стороны деревни началось. Громкие, гортанные выкрики, всполошенные, злые.

— Zaginął! Szukać wszędzie! — орали на площади.

— Sprawdzić domy! Ruszać się, kurwa!

Заметили. Пошли прочесывать.

Россия схватил Рейха за плечо — крепко, до хруста мокрой гимнастерки — и дернул его в сторону самолета. Они побежали. Ну, как побежали... Трусцой загнанных носорогов. Ноги ватные, легкие пылают, сердце стучит в ушах, перед глазами плывет. Но бежали. Спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки, перемахивая через брошенные ведра. Рейх влетел плечом в угол сарая, глухо выматерился по-немецки, оттолкнулся и побежал дальше, чувствуя, как по руке растекается онемение.

— Быстрее, быстрее, сука, быстрее! — как мантру, цедил себе под нос Россия, не чуя ног.

Подбежав к самолету, они вдвоем вцепились в тяжелый брезент и рванули его на себя, сдирая вместе с камнями. Ткань с шорохом упала в грязь. Самолет — старый, потрепанный, в масляных подтеках, но живой. Зверь, готовый проснуться. Россия насильно сунул свой пистолет обратно в ладонь Рейху.

— Тебе нужнее! В моем пять патронов, в этом — восемь. Прикрывай, пока я заведу эту сраную птичку! — выпалил он, уже забираясь в открытую кабину. Руки сами легли на приборы.

— Прикрывать так прикрывать, — процедил Рейх, разворачиваясь спиной к самолету и лицом к приближающейся смерти. Он вскинул пистолеты. Тринадцать патронов. Он любил это число. Чертовски несчастливое для всех остальных.

Дед, который минуту назад мирно курил трубку на лавке, отбросил мундштук и выхватил откуда-то из-под полы тускло блеснувший «Вальтер». Его драгоценную машину угоняли! Два грязных оборванца!

— Kurwa! Zostawcie mój samolot, złodzieje! — заверещал он и открыл пальбу.

Пули застучали по броне капота, высекая искры. Одна с визгом рикошетила и прошла в сантиметре от виска Рейха, дернув ему волосы воздушной волной. Немец только поморщился, как от назойливой осы, и вскинул ствол.

Женщина, которая шла с коромыслом — мирная, блядь, крестьянка! — бросила ведра и задрала длинную юбку, вытягивая из-под нее охотничью двустволку. Она вскинула ружье, целясь точно в затылок России, который как раз скрылся в кабине.

Рейх выстрелил на долю секунды раньше. Хлестко, почти хирургически. Пуля вошла ей точно в переносицу, превратив симпатичное личико в кровавую маску. Тело рухнуло навзничь, подняв облачко пыли.

— Отличный выстрел! — крикнул Россия, услышав звук падения, не оборачиваясь, возясь с зажиганием.

— Я знаю! Не отвлекайся, мать твою!

Дед, увидев гибель товарки, взвыл нечеловеческим голосом и бросился в самоубийственную атаку, паля из пистолета на бегу. Рейх поймал его на мушку и спустил курок. Пуля ударила старика в грудь, пробив легкое. Дед сделал еще два неверных шага по инерции и рухнул лицом в пыль. Рядом с его неподвижной рукой сиротливо дымилась выпавшая трубка.

И тут начался сущий ад. Те солдаты которые побежали прочесывать лес, услышав крики и звуки выстрелов, побежали обратно. Трое. Пятеро. Больше. В польской форме, с карабинами наперевес, злые, как потревоженный осиный рой. Увидели трупы, увидели, как два окровавленных призрака усаживаются в самолет, и открыли шквальный огонь. Пули забарабанили по крыльям, высекая фонтанчики щепы. Рейх уже приготовился стрелять насмерть, задержав дыхание, поймав в прицел бегущего сержанта, как вдруг услышал за спиной надрывный кашель мотора. Винт дернулся, чихнул и закрутился, набирая обороты. И в следующую секунду Рейха хватают за шкирку. Его — высокого, широкоплечего мужчину, арийскую гордость, — хватают за шиворот, как котенка, и с нечеловеческой силой просто закидывают в кабину. Немец даже не успел возмутиться, только клацнул зубами от рывка.

— Отсюда стреляй! — рявкнул Россия, перекрикивая рев мотора. Его лицо было перекошено гримасой восторга и ярости.

Самолет загудел, набирая мощь. РСФСР, истерически смеясь, даванул газ и, не глядя, раздавил шасси какой-то картонный сарайчик, стоявший на пути. Щепки брызнули в стороны.

Надо было видеть лица поляков в этот момент. Смесь священного ужаса, животной ярости и полнейшего непонимания: как эти двое смертников еще живы? А Рейх продолжал стрелять — высунувшись из кабины по пояс, одной рукой мертвой хваткой держась за борт, другой посылая пулю за пулей в надвигающуюся шеренгу солдат. Ветер рвал его волосы, пороховая гарь забивала ноздри.

— Чокнутый! — орал нацист, чувствуя, как самолет, подпрыгивая на кочках, катится к стене леса. — Абсолютно чокнутый! Ты понимаешь, что взлетной полосы нет?! Мы сейчас впялимся в деревья!

— Заткнись и стреляй!

— Идиот! Тут нет места для взлета! Эта колымага не оторвется от земли, тут слишком...

— По-хуй!!!

— Россия, блядь!!!

Но Россия уже не слушал. Он выжал газ до упора, и мотор взревел надрывным, звериным воем. Самолет рванул вперед. Деревья приближались с неумолимой скоростью — сплошная черно-зеленая стена. Рейх зажмурился, мысленно прощаясь с жизнью. Но русский в последний момент, за секунду до столкновения, с диким матом рванул штурвал на себя.

Самолет, ударяясь брюхом и крыльями о вершины сосен, с треском ломая вековые ветки, каким-то чудом оторвался от земли. Шасси задело самую высокую ель, машину тряхнуло так, что у Рейха клацнули зубы, но они были в воздухе. Их шатало из стороны в сторону, крылья дрожали, мотор захлебывался, но РСФСР держал равновесие. Его руки на штурвале были тверды, как стальные тросы. Глаза горели сумасшедшим, нечеловеческим огнем.

— Пристегнись, придурок! — крикнул Россия. — Высоко не поднимемся — движок старый, может сдохнуть. Но я не хочу вытирать тебя потом с крыльев!

Рейх, всё ещё сжимая в побелевшей руке разряженный пистолет, второй нашарил ремень безопасности и защелкнул его. Он посмотрел вниз. Там, в сгущающихся сумерках, рассыпалась огнями деревня, крошечные фигурки людей метались в панике, и в небо вздымался жирный черный столб дыма. Кажется, они не только угнали самолет, но и случайно подпалили склад с сеном.
— Ты сумасшедший, — тихо, почти благоговейно сказал Рейх. В его голосе не было осуждения. Только что-то похожее на уважение. — Ты абсолютно, бесповоротно сумасшедший.

— А ты только сейчас, блядь, это понял?! — хохотнул Россия, выравнивая машину над темным ковром леса. — Ну что, господин нацист, прокатимся с ветерком?

Ветер бил в лицо с такой силой, что перехватывало дыхание. Холодный, безжалостный ветер высоты, забивающий уши свистом и выбивающий слезы из глаз. Но, кажется, им обоим было плевать. Они смеялись. Сначала тихо, нервно, потом всё громче, срываясь в хрип и кашель. Истерика пополам с облегчением, страх пополам с восторгом.

— Выкусите, поляки! — заорал русский, захлопывая фонарь кабины, чтобы они не задохнулись насмерть. — Мы их сделали! Сделали, Рейх! Ты видел их рожи?! Видел?!

Рейх смотрел на него долго, будто приходя в себя. Светлые волосы растрепаны, на щеке — грязь, на лбу — кровь из мелкой царапины, глаза широко распахнуты. Выглядел он задумчивым, будто над чем то размышляя у себя в голове. Коммунист все же закрыл кабину, чтобы они не задохнулись.

— Сделали, — выдохнул он наконец, и губы его дрогнули в улыбке — не холодной, не саркастичной, а настоящей.

— Да!

— Да!

Они крикнули «ура» — хором, не сговариваясь, как два солдата после выигранного боя. И Россия, всё ещё смеясь, ещё раз обернулся на немца — проверить, как он там, не выпал ли, жив ли вообще. И тут получил поцелуй.

В губы. Жестко, жадно, без предупреждения.

Они были чумазые — грязь, копоть, засохшая кровь. Во рту был вкус крови, смешанной с песком и болотной тиной. Но, кажется, даже до жути чистоплотному Рейху было на это плевать. Его ладонь легла на щеку России — грубо, требовательно, пальцы чуть сжали скулу, — и, приоткрыв рот, он впустил русского внутрь. В сердце. В легкие. Глубже, чем дышалось на этом пронизывающем ветру.

Руки РСФСР на автопилоте держали штурвал, выравнивали самолет, пока голова была совсем в другом месте. Где-то на задворках сознания билась мысль: «Самолет, блядь, не урони», — но даже она была приглушенной, далекой, как радиопомехи.

Они кусали губы друг друга — не специально, просто не могли иначе. Слишком много адреналина, слишком много всего за сегодня. Пытались прийти в чувства, осознать, что они живы. Выжили в этой мясорубке уже второй раз за сутки. Взрыв, болото, расстрел, взлет — и вот они всё ещё дышат. Сердце колотится, кровь бежит по венам, губы горят. И вроде они должны были быть иммунные к таким условиям — страны, вожди, воины со стажем. Но в такой опыт они вдвоем попадали впервые. Обычно было поле боя, четкий план, целая рота за спиной и карта перед глазами. А тут — ничего не видно, и с тобой не армия, а лишь ты сам и такой же несчастный, такой же сбитый с толку, такой же живой.

Рука русского уже потянулась, чтобы приобнять нациста — прижать к себе, почувствовать, что он настоящий, не мираж, не бред уставшего мозга. И тут самолет дрогнул в сторону — воздушная яма, порыв ветра, — и они, стукнувшись лбами друг об друга, наконец разъединились. Глухо, больно, отрезвляюще.

— Ай, блядь! — Россия потер лоб свободной рукой, второй возвращая штурвал на место. — Ну вот, теперь шишка будет.

— У меня тоже, — буркнул Рейх, потирая свой лоб. Голос у него был чуть охрипший, смущенный, но не злой. — Смотри за дорогой, пилот хренов. Ещё раз так дернешь — я тебя сам за борт выкину.

Самолет летел уверенно, хоть и низко. Под брюхом проплывали темные верхушки сосен, редкие огоньки далеких хуторов, серебристая лента какой-то речушки. Мотор гудел ровно, без перебоев — старый, но надежный. Кабина теперь была закрыта, и ветер бессильно бился в стекло, не в силах больше до них добраться. Внутри стало почти тихо — только гул движка да их собственное дыхание.

— Кхм, — Россия прочистил горло, глядя строго вперед. В затылок летел прожигающий взгляд немца, и он это чувствовал. — Рейх, ты это... следи за местностью. Если узнаешь знакомую местность, скажи. Нам бы к своим выйти, пока бензин не кончился.

— Ага. — коротко ответил немец.

И замолчал. Но взгляд не отвел.

Тишина. Густая, вязкая, как то болото, из которого они только что выбрались. Но теперь это была другая тишина — не тревожная, не опасная. Скорее, задумчивая. Россия чувствовал этот взгляд спиной, затылком, всем своим существом. И молчал. Пусть смотрит. Имеет право.

Где-то внизу, под крылом, мелькнула темная полоса — дорога? Или река? Или вообще ничего. Самолет летел дальше, унося их прочь от болота, от деревни, от мертвых поляков и разбитой техники.

Прошло минут десять. Они летели в тишине — только мерный гул движка, только ветер за стеклом кабины. Рейх внимательно вглядывался в темнеющий горизонт, высматривая знакомые очертания, а Россия держал штурвал, изредка бросая быстрые взгляды на немца. Вроде бы всё успокоилось. Вроде бы можно выдохнуть. Как тут раздался выстрел. Громкий, резкий, совсем близко. Целились в них. Пуля просвистела где-то у левого крыла, и самолет вильнул в сторону — Россия среагировал мгновенно, уводя машину от линии огня.

— А вот и наши, — тихо сказал он, и в голосе его не было страха. Скорее, какое-то странное облегчение пополам с азартом. Руки уже перехватили штурвал поудобнее. — Пристегнись, сейчас будем делать кульбиты.

— Нет. Россия, блядь, не смей. Не смей! — Рейх вцепился в ремень безопасности обеими руками. — Я только-только перестал чувствовать тошноту от твоего взлета! Ты меня убьешь раньше, чем они!

РСФСР на это лишь посмеялся — коротко, хрипло, почти весело, — уводя самолет в бок. Машину повело, крыло заложило крутой вираж. Второй выстрел — с земли палили уже прицельнее, — и самолет начал опускаться. Не падать — планировать, снижаясь над верхушками деревьев. Россия делал это нарочно, сволочь такая, и Рейх это понимал.

Рейх, держась за ремень побелевшими пальцами, пытался высмотреть флаги внизу. Мелькали палатки, костры, фигурки людей, какие-то машины.

— Это вроде русские, — выдохнул он, вглядываясь в знакомые очертания формы и техники. — Красные звезды. Наши, получается.

— Славно, — тихо сказал РСФСР, даже не оборачиваясь. — Значит, не попадут в нас.

— Ты же в курсе, что это ты о своих говоришь?! – цокнул нацист.

Россия не ответил на этот и так риторический вопрос и сделал посадку — назло, как можно жестче. Шасси ударились о землю с такой силой, что Рейх подпрыгнул на месте и клацнул зубами, прикусив язык. Самолет затрясся, запрыгал по кочкам, поднимая тучи пыли и сухой травы, и наконец замер, проехавшись брюхом по особо крупному валуну.

Рейх будто проехался по всем кочкам этого гребаного поля лично. Каждая косточка в теле взвыла, а спина ныла так, будто по ней прошлись кувалдой. Он смотрел за тем, как к их самолету уже бегут советские солдаты — с винтовками наперевес, с пистолетами, с решимостью во взгляде прикончить любого, кто вылезет из вражеской машины.

Россия открыл шлюз и первым выглянул из самолета, держа руки в примирительном жесте — ладони вверх, пальцы растопырены.

— Свои! Свои, блядь! Не стрелять!

Солдаты застыли на секунду. Пялились, хлопали глазами, переглядывались. Что за чумазое чудо-юдо вылезает из польского истребителя? Лицо вроде знакомое, но грязи на нем — слой за слоем, как на музейном экспонате, который забыли помыть лет сто назад.

— Че, не признали? Балваны, — Россия ухмыльнулся, вытирая лицо рукавом и только сильнее размазывая грязь. — РСФСР я. Идиоты.

Солдаты с шоком переглянулись. Один даже рот приоткрыл, второй недоверчиво прищурился, но пистолеты никто не опустил. Мало ли что этот грязный тип говорит. Может, диверсант. Может, шпион. Может, сумасшедший.

— Вы его не слышали? — раздалось за спиной солдат.

Высокая фигура выступила из темноты, закуривая трубку. Огонек на секунду осветил лицо — спокойное, с легкой усмешкой в уголках губ. Золотые глаза блестели в свете луны, и в них плясали черти. Это был СССР. Мужчина выдохнул дым — густой, ароматный, — и, увидев за спиной брата еще одного пассажира, на секунду замер. Бровь дрогнула. Потом вторая.

— Да ну. Вот это гости. Да без охраны. Да ещё и вдвоем. Вы что, с ума сошли оба?

РСФСР довольно улыбнулся — широко, искренне, по-мальчишечьи. Усталость на секунду отступила.

— Союзик! Я думал, что больше тебя не увижу, — сказал республика и спрыгнул с крыла самолета, даже не думая о том, что там высота, что ноги могут подвернуться, что он вообще на пределе сил.

СССР даже трубку изо рта вынул, не ожидая такого напора, когда младший брат с разбегу влетел в него и обнял — крепко-крепко, до хруста в ребрах. Так, будто они не виделись не несколько дней, а целую вечность. Так, будто завтра могло не наступить, но вот оно — наступило.

— Тише ты, медведь, — проворчал Союз, но в голосе была нежность. Одна рука с трубкой отведена в сторону, чтобы не обжечь, второй он осторожно приобнял брата в ответ. — Задушишь. Я тоже рад тебя видеть. Живым. Относительно. Рейх тем временем вылезал из своего места. Медленно, осторожно, потому что спина болела, ноги затекли, а гордость всё ещё была при нём — хоть и потрепанная. Он смотрел на эту картину сверху: на двух русских, на этого старшего, с трубкой и золотыми глазами, и на младшего, который только что выделывал в небе фигуры высшего пилотажа, а теперь обнимал брата, как маленькая девочка своего плюшевого медведя. Придурок.

Рейх стоял на крыле и не решался спрыгнуть. Во-первых, не хотелось. Высоко. Жестко. У него и так всё болело. Во-вторых, он не знал, как его встретят. Да они союзники. Но правильнее было сказать, что временные. Нацист об этом знал, СССР, скорее всего уже догадывался. Но пока у них одна зона интересов, они друг другу окажут помощь.

СССР поднял взгляд на застывшего немца, и в его золотых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— А ты, стало быть, тот самый пассажир? Ну, спускайся, чего застыл, как памятник? Не съедим. По крайней мере, не сегодня.

Рейх глубоко вздохнул, мысленно попрощался с остатками достоинства и спрыгнул. Приземлился не очень удачно — нога подвернулась, и он чуть не упал, но устоял. Выпрямился, отряхнул грязную форму, которая уже всё равно была безнадежно испорчена, и посмотрел на советских солдат, которые теперь пялились на них обоих с отвисшими челюстями.

— Добрый вечер, — сухо сказал Рейх с таким видом, будто только что не вылез из угнанного истребителя после перестрелки, а вышел из берлинской оперы. — Надеюсь, у вас найдётся горячая вода. И, возможно, сухая одежда. Моя, кажется, безнадёжна.

СССР перевел взгляд с немца на брата, потом обратно. Сделал глубокую затяжку.

— Ну-с, — сказал он, выпуская дым в звездное небо. — Кажется, вам есть что рассказать. И я уже предвкушаю. Пошли в палатку, горе-летчики. Только сначала умойтесь — от вас болотом несет за километр.