Глава 7.
Прошло уже четыре месяца с тех пор, как Тим пришел в себя в больничной палате, и чуть больше трех месяцев с тех пор, как он вернулся домой. Четыре долгих, полых солнечного света и непроходимой тоски месяца.
Тим стоял в ванной, разглядывая свое лицо, отраженное в большом зеркале. За эти месяцы он заметно подрос и стал немного шире в плечах. Его золотистые волосы слишком отросли в больнице, и, едва вернувшись домой, он первым делом подстригся, оставив, к огорчению матери, лишь короткий пушок на затылке, который так нравился господину Айкону. Теперь Тим приобрел новую привычку: волнуясь или переживая, он начинал поглаживать себя по ежику волос на затылке, как это когда-то любил делать таинственный владелец дождливого замка.
Из зеркала на Тима смотрели внимательные темно-синие глаза, опушенные густыми ресницами («Темные брови и ресницы при золотистых волосах – признак породы!» – так почему-то любила говорить его мать), ровные брови были печально надломлены, будто их хозяин постоянно прислушивался к себе, пытаясь услышать что-то важное . Несмотря на все усилия матери, Тим все никак не мог набрать вес, оставаясь все таким же худым и по-юношески хрупким.
По правде говоря, Тим не мог есть то, что готовила его мать. Вся еда казалась ему пресной и безвкусной, будто кто-то отключил у него в голове какую-то важную часть мозга, отвечавшую за восприятие вкуса, цвета и запаха. Все казалось немного смазанным, будто он смотрел на этот мир сквозь промасленную бумагу: все видно, но контуры остаются нечеткими, а звуки – приглушенными.
Первые дни после его возвращения из больницы родители еще пытались не обращать внимания на странное поведение сына: он стал молчаливым, долгое время просиживал в своей комнате и неохотно общался. Его маме казалось, что после долгих месяцев на искусственной пище ее сын должен за обе щеки уплетать любимую еду, но Тима не интересовали даже его когда-то самые обожаемые блюда. Компьютерные игры, которыми он увлекался раньше, так и не дождались его внимания. Тим стал замкнутым, и его родителям казалось, что его гложет какая-то не дающая ему покоя мысль.
Через месяц они решили обратиться к психологам. Тим спокойно дал себя уговорить, но на первом же сеансе, увидев с каким профессиональным спокойствием психолог выслушивает его рассказ о дождливом замке, он понял, что все зря. Чем может помочь ему этот по сути неплохой человек, разбирающийся в недугах человеческого разума? С головой у Тима все было в порядке. И даже больше, чем в порядке.
Тим помнил все, что узнал в замке: прочитанные книги, выученные уроки, услышанные рассказы и лекции господина Айкона. Никто из врачей не мог объяснить ему этого, они лишь туманно ссылались на возможности мозга и игры разума, мол, Тим уже когда-то слышал о той или иной книге в глубоком детстве, или родители как-то обсуждали при нем что-то, что он тогда, в силу своего возраста, не понял. А сейчас, после такого потрясения, его мозг вытащил на свет старую информацию, стряхнул с нее пыль и подсунул Тиму.
Тим продолжал ходить к психологу, но лишь для того, чтобы успокоить родителей.
Однажды, сидя в своей комнате и бездумно глядя в окно, Тим на мгновение закрыл глаза и вдруг четко увидел его: мокрый куст цветущей сирени, который рос около дверей, выходивших в парк. Он вспомнил, как стоял возле него, ожидая господина Айкона перед прогулкой. Под закрытыми веками Тим четко увидел каждый листик, каждую каплю, каждый маленький лепесточек, все еще дрожащий после только что прошедшего дождя… И возвращаясь из школы вместе со старшей сестрой, увидев по дороге магазин товаров для художников, Тим, забыв о своей спутнице, открыл дверь и уверенно вошел внутрь. А через полчаса, потратив все свои накопленные деньги и даже одолжив немного у сестры, вышел, нагруженный бесценным грузом: красками, кистями и даже мольбертом и холстами. Лилиан молча шла за ним, пораженная той уверенностью, с какой Тим называл необходимые ему предметы, как спокойно он обсуждал с пришедшим в совершенный восторг от такого покупателя продавцом тонкости и особенности красок и кистей.
Тим не выходил из своей комнаты два дня, открыв дверь только в утро понедельника, когда надо было идти в школу. Через несколько дней, отправив детей в школу, мама тихонько открыла дверь в комнату сына и замерла на месте, увидев закрепленную на мольберте картину.
Тим никогда не учился рисовать. После занятий в детском саду, а позднее и в начальной школе, он всегда приносил домой смешные и неловкие детские рисунки, и его родителям и в голову не приходило, что у него может быть хоть какая-то склонность к рисованию. И вот теперь мать Тима растеряно смотрела на холст, на котором был уверенной рукой выписан куст сирени, покрытый дождевыми каплями. Куст не занимал все полотно, и сбоку открывался вид на смутно очерченный парк. Написано все было настолько детально, будто Тим рисовал это с натуры.
Вернувшийся из школы Тим спокойно отреагировал на раскрытие своего секрета. Он равнодушно отвечал на вопросы, объяснив, что этот куст сирени он увидел во сне. Тим уже понял, что едва услышав о замке, в котором всегда идет дождь, члены его семьи испуганно переглядывались и старались как можно быстрее сменить тему, полагая, видимо, что эти слова являются своеобразным маркером отклонения от здравого смысла, показателем возвращения болезни.
Тим это быстро понял и перестал упоминать или вспоминать в разговоре о господине Айконе и о тех долгих месяцах, что он прожил в его замке.
На самом деле Тим скучал. Он немыслимо скучал по шуму дождя за окном, и несколько раз просыпался утром счастливым, услышав сквозь сон как капли барабанят по стеклу. Но лето в том году было сухое и солнечное, и на смену ему пришла такая же солнечная осень, что неимоверно радовало всех школьников. Всех, кроме Тима.
Он физически ощущал тоску, будто тяжелый груз, что положили на его сердце, да так там и оставили. И не было никакой надежды избавиться от него.
Тим помнил все, каждый миг, проведенный в замке, каждое слово и жест господина Айкона. И постепенно он привык доверять свои воспоминания бумаге. Он рисовал замковый пруд, комнаты и коридоры в мрачном освещении дождливого дня, рисовал цветы с крупными дождевыми каплями на лепестках, мокрых птиц, нахохлившихся под дождем, даже стекла в дождевых подтеках.
А потом он начал рисовать и то, что видел в своей новой жизни: промокший асфальт и бредущих по ниму пешеходов, грозовое небо и первые капли, упавшие на цветочный луг, мокрую собаку, выглядывавшую из-за угла дома. Рисуя, он мог хоть ненадолго избавиться от невыносимой тоски, сжигавшей его душу.
Так прошло четыре месяца, четыре долгих, полных солнечного света и непроходимой тоски месяца. Впереди Тима ждали еще многие дни и ночи, постепенно складывавшиеся в недели, месяцы и годы…
Через два года на телефон Тима пришел вызов с незнакомого номера.