Диагноз: любовь ||Лескович

Я проснулась по будильнику, а чувство было такое, будто и не спала вовсе: то кидало в жар, то вдруг пробирал ледяной холод. А сны… Лучше вообще не вспоминать. Какой‑то бесконечный кошмар: я теряю истории болезни, а пациенты смотрят на меня в упор и настойчиво спрашивают, почему в карте написано «всё хорошо», если им явно плохо. Потом эти тёмные коридоры, от которых хотелось просто рухнуть без чувств, — во сне всё плыло перед глазами, будто кто‑то тянул меня в эту тьму, не давая вырваться.

Прохладный душ немного привёл в чувство, стёр эту липкую тяжесть после сна.

В больнице всё шло своим чередом, но я то и дело застывала посреди коридора, пытаясь вспомнить, куда шла и что должна сделать. Голова ныла, таблетка почти не помогала — будто просто приглушила боль, но не убрала её.

Надо было оформить выписку для моего пациента. Он шёл на поправку, и это искренне радовало, но, заполняя строки, я чуть не допустила ошибку — успела заметить в последний момент. Тяжело вздохнула, перечитала всё заново и пошла с наставником смотреть перевязки.

Пока мы ходили по палатам, я ловила на себе его странные взгляды. От этого становилось не по себе: казалось, он ждёт, что я вот‑вот ошибусь.

После обхода зашла в ординаторскую — ещё раз всё перепроверить. И тут появился Семён. Я тут же поймала себя на том, что смотрю не туда: не на его лицо, не на папку в руках, а ниже — на ключицы, туда, где были его татуировки, которые через халат не увидишь. Резко подняла глаза, надеясь, что он ничего не заметил, и тут же наткнулась на его спокойный, ничего не подозревающий взгляд.

— Привет, — сказал он, протягивая мне папку. — Узнал, что ты учишься делать швы. Тут подборка материалов: разные техники, нюансы, типичные ошибки.

Я взяла папку, и пальцы чуть дрогнули — то ли от усталости, то ли от того, что он обо мне помнил, что вообще заметил, что мне это нужно.

— Спасибо, — пробормотала я. — Это… очень нужно. Я как раз хотела… ну, разобраться получше.

Семён чуть склонил голову, будто хотел что‑то добавить, но передумал. А я сидела и мысленно твердила: «Только не смотри на меня так. Не смотри, будто ты всё понимаешь». Потому что если он догадается, что я до сих пор вспоминаю тот случай, когда увидела его без халата, я просто не смогу здесь больше находиться.

Краем глаза заметила Сергея Евгеньевича. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на нас… странно. Приподнял бровь, будто всё это ему не нравилось. В его взгляде читалось: «И что это за консультации на ходу?»

— Что тут происходит? — спросил он.

— Да ничего, — быстро ответила я, прижимая папку к груди, словно она могла меня защитить. — Семён… то есть Семён Алексеевич… дал мне материалы по швам. Для обучения.

Сергей Евгеньевич перевёл взгляд на меня и продолжил смотреть так пристально, что внутри всё сжалось. В этом взгляде было что‑то тяжёлое, злое.

— Я… мне надо ещё кое‑что проверить, — торопливо сказала я, глядя прямо на Семёна. — Спасибо… ещё раз.

Он кивнул. Я поспешила к двери, к наставнику — он, видимо, ждал меня.

Выйдя из кабинета, я тихо закрыла дверь, стараясь, чтобы щелчок прозвучал как можно мягче. Но не успела я шагнуть к Сергею Евгеньевичу, как он тут же сказал:

— Дай‑ка я посмотрю, что он тебе дал.

Я замерла и медленно протянула папку.

Сергей Евгеньевич взял её, не глядя на меня, и это было даже хуже. Он не хотел смотреть на меня — он хотел посмотреть только на то, что Семён посмел мне отдать. Он тяжело вздохнул — так, будто уже знал, что увидит, и заранее устал от этого знания. Потом достал верхний лист, быстро провёл глазами по строкам и вдруг усмехнулся. Не весело, не добродушно, а так, будто наткнулся на дешёвый фокус там, где должна быть настоящая работа.

— Вот оно что, — пробормотал он себе под нос, и в этом «вот оно что» слышалось столько разочарования.

Он вернул лист в папку, захлопнул её с сухим, окончательным звуком и протянул мне. Его лицо было теперь не злым — оно было недоверчивым, словно он смотрел не на меня, а на какую‑то нелепую ошибку в расчётах, которую никто не заметил.

— Иди домой, — бросил он строго, без лишних слов, без объяснений. Просто отрезал.

Я лишь кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. Слова застряли где‑то в горле, и единственное, на что меня хватило, — это прошептать:

— До свидания, Сергей Евгеньевич…

Он не ответил. Только чуть наклонил голову.

Забрав сумку и куртку, я направилась к выходу — и там, к моему удивлению, меня ждала Дженнифер. От этой встречи на душе сразу чуточку полегчало.

Придя домой, я рухнула на кровать — ничего не хотелось, голова раскалывалась до невозможности, каждый звук отдавался острой болью в висках. Но где‑то в глубине всё же шевельнулось упрямое чувство: нельзя просто так всё бросить. Во мне появились силы хотя бы просто глянуть, что там в этой папке.

Я села за стол, разложила листы, вгляделась в строчки и схемы. Вроде что‑то понимала — знакомые термины, привычные формулы, — а вроде и нет: смысл ускользал, строки сливались в сплошную серую массу. Я пыталась цепляться за детали, перечитывала одно и то же по три раза, но усталость глушила мысли. В конце концов махнула рукой, сгребла бумаги обратно в папку и убрала её подальше, и легла спать, стараясь ни о чём не думать.

Я проснулась уставшей — сон опять не принёс отдыха, а тупая головная боль лишь слегка отступила. Налила кофе, выпила, а есть не хотелось — в горло ничего не лезло. Кинула в сумку пластинку таблеток от головы. Вышла на улицу, но лучше не стало: шум машин и голоса прохожих только раздражали, а тяжесть в висках никуда не делась.

Во время обхода я старалась держаться ровно, будто если позволю себе хоть немного осесть, всё сразу пойдёт прахом. Отвечала Сергею Евгеньевичу чётко, хоть каждое слово давалось с усилием. Он смотрел на меня тем самым косым взглядом — будто оценивал не состояние, а готовность работать дальше.

Проверив пациентов, он тут же бросил:

— Зайди в ординаторскую за картой. Потом к медсестре — возьми список анализов.

Я кивнула и пошла, хотя ноги уже будто налились свинцом.

Едва успела забрать документы, как наставник снова возник в коридоре и велел идти проверять перевязки. Я лишь тяжело вздохнула, но послушно пошла за ним. Пальцы едва слушались, когда я фиксировала состояние повязок, а взгляд то и дело расплывался.

В ординаторской я с трудом заполнила бланки. Буквы сливались в серые полосы — приходилось щуриться и перечитывать одну строчку по несколько раз. В висках стучало так, что этот глухой ритм заглушал все остальные звуки, и я едва слышала собственные мысли.

Потом дошла до поста медсестры и задала какой‑то нужный вопрос — сама не помню какой. Голос звучал глухо, будто принадлежал кому‑то другому. Есть не хотелось совсем, с трудом сделала пару глотков воды. Терпеть становилось невыносимо, и я решила выпить таблетку — другого выхода уже не было.

Я старалась идти быстро, но не успела сделать и пяти шагов, как стены поплыли, а привычный шум больницы стал глухим.

Я остановилась и ухватилась за стену, чтобы вернуть себе опору, но пальцы соскользнули с гладкой, чуть прохладной поверхности. В груди стало тесно, воздух — слишком густым, чтобы его можно было вдохнуть. Я попыталась глотнуть поглубже, но лишь почувствовала, как сердце колотится у самого горла, мешая дышать. Перед глазами мелькнули тёмные пятна, сливаясь в сплошную пелену.

А потом всё начало рассыпаться на обрывки. Последнее, что я почувствовала, — ощущение, будто меня куда‑то несут. Кто‑то держал меня очень крепко и в то же время бережно, словно боялся уронить. Тепло чужой руки, твёрдость чужого плеча, быстрый, уверенный шаг… И на фоне этой внезапной заботы — полная, мягкая тишина, в которую я провалилась без остатка.

Я очнулась в кабинете Семёна. На стуле рядом сидел он сам — кивал, тихо что‑то говорил медсестре. Я окончательно открыла глаза, посмотрела прямо на них и вдруг улыбнулась, глядя на Семёна. Он отвёл взгляд, но на лице у него дрогнула улыбка.

Медсестра усмехнулась, тут же взялась мерить давление и спросила, что со мной, какое было состояние. Я не отвечала — всё смотрела на Семёна. Тогда медсестра снова усмехнулась:

— Семён Алексеевич, вы её загипнотизировали, что ли?

Она пару раз щёлкнула пальцами перед моими глазами — и я наконец отреагировала, словно вынырнула из транса.

Я попыталась сесть, но Семён тут же придержал меня за плечо.

— Лежи, — сказал он; в его голосе звенело напряжение. — Лучше скажи, что с тобой.

— Я… Плохо спала, — проговорила я; голос звучал хрипло. — Голова весь день болела, и… Я ничего не ела.

— Вообще не ела? — спросила медсестра, приподняв бровь.

— Вообще… — ответила я.

Медсестра только кивнула, сказала, что мне нужно отдохнуть, и вышла из кабинета.

Он предложил чаю, и я сразу согласилась — даже не стала притворяться, что мне ничего не нужно. Он чётко и быстро всё сделал и поставил на стол кружку.

Я сделала глоток чая — он был горячий, чуть горьковатый, но согрел изнутри, и на секунду стало легче. Семён смотрел на меня внимательно, будто пытался прочитать то, что я не решалась сказать.

— А Сергей Евгеньевич… не заметил, что тебе плохо? — спросил он, и в его голосе прозвучало что‑то жёсткое: не просто беспокойство, а какая‑то внутренняя насторожённость.

Я пожала плечами, не зная, что ответить. Правда была в том, что Сергей Евгеньевич не спрашивал, не присматривался — он просто раздавал поручения, как будто моё состояние вообще не имело значения. Но произносить это вслух казалось предательством — даже не по отношению к нему, а к самой себе: будто я признаю, что не справилась.

— Не знаю, — только и смогла выдавить я.

Семён нахмурился, будто мой ответ его не удовлетворил, но он не стал давить. Вместо этого решительно кивнул, словно принял какое‑то решение.

— Я поговорю с ним. Пусть отпустит тебя домой. Ты не должна здесь оставаться.

Он ушёл, и я осталась одна в его таком маленьком, но уютном кабинете.

Через десять минут Семён вернулся — в руках у него были моя куртка и сумка.

— Поехали, — коротко сказал он. — Я отвезу тебя.

Я быстро надела куртку; пальцы всё ещё немного дрожали, но уже не от слабости, а от внезапного облегчения. Мы молча шли по коридору; мимо мелькали белые стены, двери палат, чей‑то тихий разговор за приоткрытой дверью — всё это казалось теперь каким‑то далёким, не моим.

В машине Семёна пахло его одеколоном — свежим, чуть пряным; этот запах почему‑то сразу успокаивал. Мы ехали молча, и тишина не давила, а, наоборот, берегла меня от лишних слов. За окном мелькали городские огни, светофоры переключались с красного на зелёный, машины тихо шуршали по асфальту. Я смотрела вперёд, чувствуя, как с каждым километром напряжение отпускает, и впервые за день могла просто позволить себе ни о чём не думать.

Мы с Семёном подъехали к моему подъезду. Он заглушил мотор, повернулся ко мне и спросил:

— Дойдёшь?

Я кивнула, сжала пальцы на ручке двери и выдохнула:

— Да… Спасибо, что подвёз.

Он улыбнулся и молча кивнул.

Я выбралась из машины и пошла к подъезду. Только когда шагнула в тёмный проём, до меня донёсся тихий звук отъезжающей машины.

Поднялась на этаж, открыла дверь. В квартире было тихо — только тикали часы в коридоре. Я сразу прошла в комнату и упала на кровать, уставившись в белый потолок. Кот сидел на подоконнике и неподвижно смотрел в окно. Я тяжело вздохнула и потянулась за телефоном. Экран загорелся, и там мигало уведомление от Дженнифер

Я открыла чат.

Дженнифер: Ты как? Уже дома?

Варя: Да. Только зашла. Лежу.

Дженнифер: Фух. Я тут чуть с ума не сошла. Семён написал, что довёз тебя. А знаешь… Вы выглядели романтично.

Варя: Что?

Дженнифер: Он нёс тебя на руках до своего кабинета, прямо как в мелодраме!

Я замерла, пальцы сами сжались вокруг телефона. Щёки вспыхнули жаром. Я уткнулась лбом в подушку, чтобы хоть немного остудиться, но это не помогло.

Варя: Прекрати. Не хочу думать, как это всё выглядело…

Дженнифер: Ну перестань! Это же мило! Он такой… надёжный. И переживает за тебя, правда.

Варя: Хватит, пожалуйста. Мне и так стыдно.

Дженнифер: Прости-прости. Не буду дразнить. Просто рада, что ты дома. Отдыхай.

Варя: Я просто посплю. Потом поговорим.

Дженнифер: Спи. Пусть всё будет хорошо. 🤍

Я ещё пару минут подержала телефон в руке, потом отложила. Тело налилось тяжестью, веки стали непослушными. Лениво, без сил, я попыталась встать, чтобы скинуть куртку. Потом снова упала на кровать, не укрываясь одеялом. Кот на подоконнике лениво повернул голову, будто проверял, всё ли со мной в порядке, и снова уставился в окно. А я медленно, шаг за шагом, проваливалась в сон.