Диагноз: любовь ||Лескович

Я проснулась — и эта пустота в груди встретила меня первой, будто и не исчезала за ночь, только притаилась где‑то под рёбрами. Тяжёло вздохнула, поёжилась от утренней прохлады и поплелась в душ, едва переставляя ноги.

Вода стекала по телу, прохладная, бодрила, но не могла до конца смыть эту тягучую сонливость — и не только её. Быстро высушила волосы, встала возле зеркала, машинально водила расчёской и вдруг замерла на пару минут. Просто смотрела в отражение, будто надеялась увидеть там хоть что‑то, что объяснит, почему внутри всё так сковано. А в глазах по‑прежнему клубились запутанные, непонятные мысли.

Выйдя из ванной, зашла на кухню, поставила чайник. Пока он шумел, будто пытался заполнить тишину, позавтракала, потом насыпала корм Кокосу. Он тут же подскочил, громко и радостно замурлыкал, виляя хвостом так, словно это был самый важный момент дня.

Налила себе кофе, вышла на балкон. Ветер тут же набросился на волосы, растрепал их, холодил кожу до мурашек — и будто пытался пробиться сквозь эту привычную оцепенелость. Снизу доносились смех, обрывки разговоров, гул машин — город жил своей обычной, шумной жизнью, куда‑то спешил, дышал полной грудью. А я стояла, смотрела вниз и чувствовала себя будто отдельно от всего этого, как будто между мной и миром легла тонкая, но непробиваемая плёнка.

Допила кофе, задержалась ещё на минуту, будто надеялась, что пустота внутри хоть немного расступится, даст вздохнуть свободнее. Но она держалась крепко, привычно сжимая грудь холодными пальцами.

Потихоньку начала собираться. Перед выходом присела на корточки, погладила Кокоса — он ткнулся мокрым носом мне в ладонь, будто хотел сказать: «Ну чего ты… Всё будет нормально». Потом накинула куртку, включила в наушниках спокойную музыку — она должна была хоть как‑то упорядочить путаницу в голове — и молча побрела по улице.

Шагала медленно, всматриваясь в лужи, в которых отражалось серое небо, и ловила себя на том, что снова и снова прокручиваю в мыслях одни и те же фразы, никак не желая их отпускать. Город мелькал вокруг, но я шла сквозь него, будто сквозь полупрозрачную завесу, где звуки и краски были чуть приглушёнными, а главное — всё ещё там, внутри, в этой упрямой, тяжёлой тишине.

Зайдя в здание, я сразу окунулась в привычный ритм: обход, чёткие вопросы, внимательные взгляды, бланки, пациенты.

Я сидела, разбиралась с материалами, как ко мне подошёл наставник; вместе мы направились к Смирнову. Его состояние не менялось, и это начало тревожить.

Мы с Сергеем Евгеньевичем закрылись в кабинете. На столе лежали снимки, анализы — целая мозаика, которую нужно было сложить в одно целое. Мы обсуждали самочувствие Смирнова, перебирали варианты, взвешивали плюсы и минусы. Говорили и про других пациентов, но всё равно возвращались к Смирнову.

Потом был обед. Я ела почти машинально, не чувствуя вкуса, снова и снова прокручивая в голове утренние обсуждения. А после, пока разбиралась с бланками, ко мне подошёл Сергей Евгеньевич.

— Варвара, сегодня будешь ассистировать на операции. Подготавливайся, — сказал он спокойно, но в его голосе я слышала уверенность, будто он точно знал, что я справлюсь.

Я подняла на него взгляд.

— Вы уверены, что я смогу? — удивлённо спросила я.

— Уверен.

— Хорошо, — ответила ровно; голос звучал твёрдо.

Внутри не было паники — только чёткость, собранность, готовность.

Он чуть улыбнулся, будто одобряя эту собранность.

— Вот и отлично. Соберись, проверь всё заранее. Операция через час.

Когда привезли пациента, я уже стояла в операционной, собранная и спокойная. Движения были чёткими, без лишней суеты. Я подавала инструменты точно в нужный момент, следила за каждым жестом Сергея Евгеньевича, старалась предугадать его потребности. Работа вытесняла всё лишнее: не было места ни тревоге, ни пустым надеждам, ни застрявшим в голове словам.

Операция закончилась. Сергей Евгеньевич снял перчатки, посмотрел на меня и кивнул.

— Молодец, Варвара. Хорошо справляешься. Спокойно, чётко, без суеты.

Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла какой‑то плоской, неискренней — просто движение губ, без настоящего тепла.

— Спасибо, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри снова поднимается эта глухая пустота.

После разговора я снова подошла к тому окну. Хотелось просто постоять, поймать хоть минуту тишины, чтобы всё внутри улеглось.

Я услышала, как хлопнула дверь, и сердце тут же забилось чаще. «Может, это он?» — пронеслось в голове.

Резко обернулась — и в ту же секунду сердце успокоилось, будто кто-то сжал и тут же отпустил его. Это был не он. Я лишь тяжело вздохнула, чувствуя, как надежда, вспыхнувшая на миг, тихо угасает, и снова развернулась к окну.

Неожиданно ко мне подошёл Виталий. Он остановился рядом, странно посмотрел на меня, чуть наклонил голову — будто пытался разгадать, что творится у меня в голове.

— Варя, ты в порядке? Ты какая-то… отстранённая. Что-то случилось?

Я покачала головой, изо всех сил стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле. А в голове вдруг снова мелькнуло: «Он уехал… На несколько дней…» — и от этой мысли на сердце стало ещё тяжелее, будто кто-то положил сверху холодный камень.

— Всё нормально, Виталь. Просто устала. День какой-то бесконечный, да ещё и ночная смена завтра.

Виталий нахмурился, будто хотел сказать что-то важное, подобрать нужные слова. Но в итоге просто положил руку мне на плечо — тёплую, надёжную.

— Не переживай. Всё будет хорошо, — тихо сказал он, и от этих простых слов на душе чуточку потеплело.

— Спасибо… — я еле улыбнулась ему, но искренне, с благодарностью.

И тут он тут же принялся рассказывать какие-то нелепые, смешные истории. И постепенно тяжесть в груди стала отступать, а мысли о том, что кто-то уехал, на время растворились в его болтовне.

Перед уходом наставник напомнил про ночную смену.

Я остановилась на пару минут, сжала пальцы в кулаки, чтобы унять дрожь внутри, и тихо поблагодарила за доверие — за то, что взял меня ассистировать.

Он кивнул, взгляд у него был спокойный, чуть усталый, и ещё раз сказал, что я отлично справилась.

Я попыталась улыбнуться — уголки губ дрогнули, но улыбка снова вышла натянутой, будто приклеилась не туда.

Придя домой, я сразу почувствовала что‑то не то. В этот раз Кокос не встретил меня громким мурлыканьем.

— Кокос, — позвала я, скидывая ботинки и проходя в коридор. Даже пакеты из магазина оставила возле входной двери. — Кокос, ты где?

Тишина. И от этой тишины в груди зашевелилась лёгкая паника.

Пройдя на кухню, я сразу же выдохнула: он лежал на стуле, свернувшись калачиком. Спал так, будто весь мир мог рушиться, а ему хоть бы что.

— Вот ты где… — прошептала я, подходя ближе и осторожно гладя его по шёрстке. Он приоткрыл глаз, лениво моргнул, будто хотел сказать: «А, это ты. Ну, я тут. Всё в порядке».

Улыбнувшись, я направилась за пакетами. Переодевшись в домашнее, сразу принялась готовить ужин.

Движения были уже механическими: нарезать, обжарить, посолить, попробовать. Готовить в тишине не хотелось, поэтому я вставила один наушник. Мысли всё же лезли в голову, но с музыкой они как будто растворялись в ритме.

Когда всё было готово, я поела, налила себе чай, накинула кофту и вышла на балкон. Кокос тут же побежал за мной, ловко запрыгнул на старый стул и уставился в окно огромными внимательными глазами — будто там, за стеклом, происходило что‑то невероятно важное.

Я стояла, вдыхая прохладный вечерний воздух, и делала маленькие глотки тёплого чая. Вроде бы всё было хорошо: дома уютно, кот рядом, ужин получился вкусным. Но внутри всё равно жила странная пустота — тихая, тягучая. Я посмотрела на свою ладонь, которой в то утро взяла за руку Семёна.

Я пристально всматривалась в ладонь почти в темноте — лишь тусклые отблески уличных фонарей и луны ложились на кожу неровными полосами. Каждая линия, каждый заметный изгиб казались мне теперь особенными. Хотелось снова почувствовать то самое тепло от простого прикосновения. Мне казалось, что, если очень сильно захотеть, я смогу вернуть тот миг — хотя бы на секунду. Но время не шло вспять, и оставалось только бережно хранить в памяти это чувство, как хрупкий огонь.

Когда стакан опустел, я вернулась в квартиру, подождала, пока выйдет кот, затем закрыла балконную дверь, легла в постель и достала телефон.

Пальцы сами набрали сообщение Дженни. Она ответила почти сразу.

Сначала спросила про её дела, про самочувствие, и обрадовалась, когда она написала, что ей правда лучше, что силы потихоньку возвращаются. Потом начала рассказывая ей про свой день. Про то, как ассистировала на операции и, к собственному удивлению, справилась без паники — чётко и собранно. Рассказывала по мелочам: про Смирнова, про то, как мы с наставником обсуждали его состояние, про то, как Кокос сегодня не встретил меня у двери, и как я испугалась, а он просто спал на стуле.

Время близилось к двенадцати ночи. Сон уже наваливался, тягучий и неотвратимый, поэтому я легла, чтобы не мучить саму себя.

А потом приснился странный, но отчего‑то радостный сон. Будто я снова на смене, только всё идёт не по плану: в отделении тихо — слишком тихо, неестественно тихо. Я хожу по коридорам, заглядываю в палаты — нигде ни души. И вдруг в дальнем конце коридора, возле окна, мелькает знакомый силуэт — это был Семён. Он стоит боком ко мне, потом медленно поворачивает голову и жестом зовёт к себе. Я иду к нему, улыбаюсь, а ноги будто вязнут в воздухе: шагаю, шагаю — и только отдаляюсь.

Я резко проснулась. На секунду показалось, что я и вправду там, в больнице. В горле всё пересохло, по телу пробежали мурашки. Я встала, чтобы налить воды, а на душе скребло — больно и противно.

— Ну вот почему я так и не дошла до него? Сука...— прошептала я глядя, как вода льётся в стакан.

Я села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в темноту. Мысли снова и снова возвращались к сну, а в голове понемногу нарастала тупая, противная боль.

Но усталость всё же взяла своё: веки тяжелели, мысли расплывались, и я снова провалилась в сон.