Глава 11
Пусто, холодно, сыро…
«Меня раздражает каждый звук, чёрт побери, каждый мой вздох… И так было всегда. Мама… Мама говорила, что в этом нет смысла, что у меня всё равно не получится настроить свою личную жизнь, не раскрывая главную тайну. Зачем люди должны лгать? Я не виноват, что родился таким, чёртов набор хромосом…» — сплошной ураган мыслей роился у него в голове.
—Ньют теперь меня ненавидит, они все меня ненавидят… все до единого… — Парень поджал колени и обхватил голову руками; очередной приступ охватывал его целиком и полностью.
Это не часто бывает, потому что Томас старался контролировать себя в последнее время. Его мать отдала много денег в специальную школу, в которую он ходил перед поступлением. Столько сил было вложено в этого ребёнка, столько страданий он вынес сам… Он зажал ладошками уши, хлопнув по ним с силой несколько раз. Так бывало, когда дыхание становилось громким и со всхлипом, а руки дрожали до судорог. Он не понимал таких элементарных вещей, как «шутки», или никогда не проявлял сожаление, но всегда ощущал пустоту и ненависть к себе. К тому, какой он есть. Боль притупляет другую, более сильную, душевную.
Он нервно мотал головой, сердце ныло от стресса и того, что его сознание сейчас проживало. В его голове витало одно:
«Не понимаю… не понимаю… не понимаю, не понимаю, не понимаю, НЕ ПОНИМАЮ, НĘ ПØНИМĄЮ.»
Звуки капающей воды из крана становились всё громче, а внутри — всё больнее. Томас повалился на пол, скрутившись в позу эмбриона, хватая себя за футболку.
Страшно, громко, больно…
Даже приглушённый свет казался слишком ярким. Парень закрыл глаза, сжал уши и начал повторять:
—Одна светодиодная лента на кухне, имеющая двадцать режимов; четыре барных стула, у одного из которых нет мягкого покрытия… Д-два 50-летних шотландских виски, известные своей долгой выдержкой и вкусом… Десять пуговиц на рубашке Ньюта, которая была сшита Люси Корлэ — дизайнером классической одежды…
Только цифры и точная информация помогали успокоиться, ведь цифры никогда не давали сбои или отклонения от таблиц, придуманных великими математиками. Звук капающей воды всё равно заставлял вздрагивать, но Томас продолжал перебирать все возможные вещи в доме, которые он запомнил всего лишь взглянув один раз.
Прошло несколько минут — может, час? Парень дышал ровно, продолжая вздрагивать от капель крана. Открыв медленно глаза, он поднялся, а затем оглянулся по сторонам. Состояние было такое, будто он не ел и не спал несколько дней. Колени дрожали, он нервно сжимал кулаки, хрустя пальцами, но терпеть звук он больше не мог. Его особенность была в том, что он ужасный перфекционист. Всё должно быть на своих местах.
«И я должен быть на своём месте, а не пытаться что-то из себя строить и делать плохо Ньюту… Всем плохо, когда я рядом…» — он медленно вдохнул, нервное дёрганье головой ещё не прекратилось.
Облизав пересохшие губы, он пересёк гостиную и зашёл в одну из ванных комнат. У Ньюта их две. Оперевшись спиной о стену, он медленно сполз вниз на мягкий серый ковёр. Хотелось домой, хотелось булочки с корицей и погладить свою морскую свинку по кличке Боб. Хотелось, чтобы Ньют вернулся, но одновременно хотелось забыть о нём, как о самом страшном кошмаре.
Томас почесал зудящую руку, к которой случайно прикоснулся блондин, а затем непроизвольно вытер её об ковёр. Он не любит прикосновений. В большинстве случаев они кажутся для него слишком тяжёлыми, слишком грязными. Он чувствовал себя грязно после этого.
«Я не могу здесь оставаться…» — напомнил он себе, резко проведя рукой по волосам. — «Мне нужно домой, мне плохо, хочу домой…»
Но лёгкий, почти незаметный стук в дверь оказался таким громким для Томаса, что он снова непроизвольно вздрогнул и закрыл уши, обернувшись на дверь.
—Томми… прости, прости меня… пожалуйста, скажи, что ты в порядке… — Это был Ньют.
В его голосе слышалось сбитое дыхание, а ещё шелест пакета.
Тяжело. Невыносимо. Обречённо.