Ловушка для двоих 2 (18+)

Турецкие слова и выражения, использованные в главе:

Aşkım – Моя любовь

Hayatım — Жизнь моя

Торричеллиева пустота — это шутливое выражение, которое означает полное отсутствие чего-либо где-либо. Термин отражает физический феномен, однако в широком смысле часто употребляется как метафора.

Как он мог?

Эврим швырнула телефон на полотенце с такой силой, что он подпрыгнул и едва не улетел. Схватилась обеими руками за переносицу, сжала пальцы и застыла. От разговора у неё даже сбилось дыхание.

— Что это вообще сейчас было?!

Она откинула голову назад, широко раскрыв глаза, уставившись в небо. Качнулась несколько раз на месте, пытаясь удержать накатывающие слёзы.

— А если бы я сразу начала говорить? Если бы сказала «Aşkım», «Hayatım»? Господи...

Она резко наклонилась вперёд, низко опустив голову, и замотала ею.

— Я чуть сквозь землю не провалилась.

И тут же на смену отчаянию пришли раздражение и злость.

Она вскинула руки в стороны, растопырив пальцы.

— «Ты ему не звони! Барыш устал», — передразнила её Эврим, старательно копируя интонацию Айше. — «Он хочет провести время с семьёй, отдохнуть».

Она уронила руки обратно на колени и возмущённо фыркнула.

Селен подошла, держа в руках два высоких прозрачных стакана, наполненных доверху: кусочки арбуза, дыня кубиками, несколько виноградин, лёд, веточка мяты. В такую жару только это и спасало. Протянула один Эврим и села напротив.

— Что-то случилось? Ты почему сидишь такая?

— Пытаюсь сдержать слёзы.

— Откуда они взялись? Только что смеялись и радовались.

— Я поговорила с Айшегюль.

Селен перестала жевать.

— В смысле — поговорила? Она тебе позвонила?

— Нет. Я позвонила ему, а трубку взяла она.

И Эврим начала эмоционально жаловаться Селен. Как он мог так с ней поступить? Как его телефон мог оказаться у неё? Сколько раз она ему говорила, что боится, что нельзя рисковать, запрещала звонить и писать, что не хочет, чтобы о них узнали, пока он не разведётся. Это невозможно. Селен слушала молча, не перебивая. Когда поток иссяк, она тронула Эврим за колено.

— Милая, послушай меня. Ты мне сегодня целый день про него рассказывала. И какой он заботливый, и как любит тебя, и что ты самая счастливая. Не накручивай себя, не сердись. Ну ошибся человек. Может, вышел куда-то и не подумал.

— А должен был подумать, Селен. Должен был. Мы в такой ситуации, у него нет права не думать.

— Ты права, права. — Селен ткнула зубочисткой виноградину и отправила в рот. — Но видишь, как ты быстро сориентировалась, и разговор нормально прошёл. Ты у меня умница.

— Я очень сержусь на него. Так нельзя. Ты не представляешь, сколько адреналина я выбросила. Испуг, злость, разочарование, расстройство — всё это пролетело во мне за минуту. Так нельзя, Селен.

— Но ты не сердись долго. Не надумывай себе лишнего. Мужчины имеют свойство тупить.

— Я не хочу с ним сейчас разговаривать. Пусть даже не звонит.

— Вот и не разговаривай. — Селен наклонила голову и заглянула ей в лицо.

Эврим сидела с надутыми губами.

— А потом помиритесь.

Эврим с размаху воткнула зубочистку в дыню и отправила кусочек в рот.

Без подтекста

Ужин вышел лёгким. Барыш балагурил, постоянно подшучивая над сыновьями. Эмир показывал ему вирусные ролики и объяснял молодёжный сленг — он путал слова, они хохотали. Бату на полном серьёзе пытался объяснить отцу, кто такие стримеры и почему это вообще работа. Айше улыбалась и не делала никаких замечаний. Приятный вечер без подтекста.

Когда тарелки опустели, Бату предложил:

— Давайте вместе посмотрим какую-нибудь классную комедию. Давно не собирались. Мне нравится с папиными комментариями смотреть фильмы.

— Да ну! — возразил Эмир. — Давайте лучше во двор и в баскетбол. Растрясём ужин. И тоже давно не играли.

— Так давайте и то, и другое, — вставила Айше. — Я могу к кино сделать попкорн домашний, как вы любите.

— Мам, ты тоже с нами будешь играть. Будет команда два на два.

— Хорошо, конечно. Вы пока переодевайтесь, кроссовки надевайте. А мы с папой уберём со стола.

Барыш посмотрел на всех и понял, что должен остаться. Ему очень хотелось сейчас сорваться и понестись к Эврим. Но это было бы нечестно. Они тоже заслуживали провести с ним время. Он думал, что ребята сразу после ужина пойдут по своим делам.

— Хорошо, идём во двор. Я согласен и на то, и на другое.

И понял: надо позвонить Эврим.

Барыш помог Айше убрать со стола, думая, что она начнёт с ним о чём-то говорить. Но они всё делали молча. Явно сейчас ни один из них не хотел начинать разговор.

Потом Барыш вышел на улицу — Бату и Эмир уже стучали мячом. Он пошёл в сторону к старому ореху. Достал телефон, набрал Эврим. Ответа не было.

«Почему целый день не подходит?» — возмутился он про себя.

Открыл сообщения и быстро написал:

«Любимая, очень скучаю. У тебя всё в порядке? Весь день не мог дозвониться, волнуюсь. Ребята попросили остаться провести с ними вечер. Кино, баскетбол. Не смог отказать. Завтра примчусь к тебе. Очень люблю».

Отправил, сунул телефон в карман и пошёл к кольцу, где Эмир уже крутил мяч на пальце.

Разговор

Барыш лежал в кабинете. В доме было тихо, все разошлись. Он закрыл глаза, но сна не было. Телефон был рядом. Тишина. После того как она не ответила на его сообщение, он понял: она опять включила режим «не писать, не звонить», когда он находился здесь. Но ему было неспокойно.

Почему её молчание ощущалось не просто протестом? Почему внутри росло тревожное чувство, что что-то не так?

Он посмотрел на часы — начало второго. Не напугает ли он её, если приедет сейчас к ней?

И здесь, конечно, возникнут вопросы: почему уехал, куда уехал. Он снова и снова перебирал в голове, как поступить правильно. Но ощущение крепло: самое верное сейчас — мчаться к ней. Что-то было не так в её молчании.

Он резко встал. Быстро собрался. Решение принято — он едет.

Всю дорогу он посматривал на телефон. Может, она что-то ответит. Но нет.

Он подъехал к её дому, вошёл внутрь, подошёл к двери. Попробовал открыть — открылась. Свет был везде погашен. Он тихо зашёл в спальню. Она лежала, накрывшись с головой. Но он понял: она получила его сообщение. Именно поэтому дверь оказалась не заперта.

Он сел на край кровати и положил ладонь на её плечо. Она не откликнулась, но он чувствовал — она не спит.

— Милая, я приехал. Что произошло? Почему ты не реагируешь? Мне было неспокойно.

Она не шевелилась.

— Эврим, пожалуйста, поговори со мной. Тебя кто-то обидел?

Она дёрнула плечом — то ли «нет», то ли «отстань».

— Хорошая моя, я сейчас чуть-чуть приоткрою одеяло, чтобы видеть твоё лицо. Что бы ни случилось, скажи мне.

Тело её чуть вздрогнуло, и он услышал: она там плачет. Он хотел аккуратно отодвинуть одеяло, но она держала его.

— Родная моя, — он наклонился, обнимая её прямо через одеяло. — Что такое? Почему ты плачешь? Это из-за меня? Я что-то сделал не так?

Он говорил тихо, склонившись к ней и касаясь губами одеяла у её головы.

— Прошу тебя, расскажи. Это из-за того, что я остался там? Ну вот я здесь. Ты же знаешь, я не могу без тебя. Я всё делаю, чтобы быть с тобой всегда.

Она продолжала всхлипывать. Он опять стал осторожно приподнимать одеяло. Теперь она уже отпустила. Он откинул его, обхватил её и прижал к себе, как маленького ребёнка.

— Любовь моя, прошу, объясни мне.

— А тебе жена не объяснила?

— Объясни, Эврим. Не говори загадками. — Его голос стал чуть строже.

— Айшегюль сказала тебе, что разговаривала со мной? — так же строго спросила она.

— Вы вчера разговаривали?

— Да, да, Барыш, вчера. Я ведь не из капризов просила не созваниваться и не списываться, когда ты с семьёй. А ты наплевал. И я, как дурочка, поддалась, неоправданно расслабилась и перезвонила тебе. А трубку взяла она.

— С моего телефона? — крайне удивился он.

— Да, с твоего. Что ты так удивляешься? Такое впервые в вашей жизни?

Он достал телефон из кармана, открыл вызовы.

— Ты проверяешь? Ты мне не веришь? — возмутилась она.

— Я не проверяю. Я поражён. Хотел посмотреть, в какое время это было.

— И после этого мне впервые за долгое время захотелось побыть одной. Не поскучать, а как раньше — я одна и сама отвечаю за свою жизнь.

— Что ты такое говоришь, Эврим? Откуда это взялось?

— Вчера семейство Кылыч раздавило меня.

Барыш непонимающе посмотрел на неё.

— Твоя жена опять бесцеремонно, бестактно, не вытирая ног, как всегда, вошла в мою жизнь без спроса. Она говорила о тебе как о неодушевлённом предмете, как о своей собственности, от твоего лица. Это было унизительно. А я вынуждена была слушать и не имела права ничего ответить.

— Что она тебе сказала?

— Чтобы я тебе не звонила. Чтобы звонила ей. Что она будет решать всё по твоей работе. Да, собственно, она и по моей уже готова всё решать. Что даст мне свой телефон. Я опять почувствовала: она будет жить на площадке, контролировать нас и наши съёмки.

— Этого не будет. Я тебе гарантирую.

— Я говорила с ней не больше двух минут. Но она обладает уникальным свойством: после неё ничего не хочется. Чувствуешь себя грязной. Я не могу слышать, как она о тебе... повторюсь, как о вещи.

— Почему ты обращаешь на неё внимание?

— Барыш, я не хочу с ней ни разговаривать, ни встречаться, ни общаться. Но я чувствую от неё угрозу. Она даже в такой ситуации ведёт себя неприятно. Что будет, если она не догадываться станет, а поймёт про нас? Но больше всего меня обидела твоя беспечность. Ты прекрасно знаешь, что я больше всего на свете боюсь огласки и скандала. Как твой телефон оказался у неё? Ты, когда приезжаешь, сдаёшь его?

— Эврим, зачем ты сейчас говоришь эти неприятные и ненужные вещи?

— Прости. Но меня довела эта ситуация. И сразу хочется крикнуть: всё, оставайся там, не приходи. Не правильно всё это! Добром не кончится. Ты пострадаешь, я пострадаю.

— Ох, — громко выдохнул Барыш. — Пойдём разговаривать, любовь моя. И разбираться. Я выпью немного виски.

— Не хочу никуда идти, не хочу разбираться, не хочу разговаривать.

Он встал с кровати и потянул её за собой.

— У тебя нет вариантов. Я постараюсь тебе объяснить. А ты постараешься понять. И одну я тебя не оставлю.

Он взял её за руки. Она нехотя поднялась. Он сразу чуть присел, подхватил её под попу и взял на руки. Она обняла его за шею, положила голову на плечо и обвила ногами.

— Вот так-то лучше.

Он прижал её покрепче — одну руку положил на спину, второй поддерживал снизу. Зашёл на кухню и посадил на стол. Наклонился и поцеловал каждую ляжку.

— Сиди на своём месте, а я быстро налью.

Он подошёл, хотел включить свет.

— Не включай. Хочу темноты.

— Кто-то заплаканный и лохматый. Но всё равно самый красивый.

Он плеснул себе, поставил стул перед ней, сел, сделал глоток. Сдвинул колени, взял её за щиколотки и поставил ступни на свои ноги. Потом упёрся головой в её колени.

— Моя милая, родная, самая любимая, самая желанная, самая драгоценная.

Он откинулся и стал смотреть на неё.

— В темноте такой прекрасный твой силуэт. Эта копна волос. Смотри, я хочу расставить всё по местам насчёт Айшегюль и закрыть эту тему раз и навсегда. Как говорила твоя Кывылджим: «Человек не должен отвечать за неправильные поступки другого». Она вот такая. У нас нет цели поменять её, воспитать, воздействовать. По крайней мере, у меня нет такого желания. У меня одно устойчивое — развестись и быть с тобой. Я ужасно сожалею и ругаю себя, что на минуту оставил телефон без присмотра. Но человек может ошибаться. Невозможно всё время жить в обороне и постоянно ждать удара. Иногда хватка ослабевает.

Я думал о тебе, пошёл на балкон курить. Стопроцентно идиотское стечение обстоятельств. И зачем ты говоришь обидные слова, что я сдаю ей телефон? Я не верю, что тебе нравится меня унижать.

— Я просто злюсь, — тихо произнесла она.

Он погладил её по коленям.

— Понимаю. Сам иногда так себя веду. Так вот, зачем нам обсуждать её? Да, она не хочет развода. Да, представляет для нас определённую опасность. Да, наверняка приложит все усилия, чтобы сохранить брак. Но в её голове это выстроено так. Мы не сможем поменять взрослого человека. Она наверняка ещё появится в нашей жизни, и конкретно в твоей. Но ты же у меня сильная. Ты борец.

— Какой я борец в этом вопросе? Я совсем не борец.

— Я имею в виду по характеру. Мы должны всё время поддерживать друг друга. Если кто-то споткнётся, сразу протянуть руку. Потому что если мы сами их отпустим, нам никто не поможет.

— А я и не отпускала, — капризно сказала она. — Я расстроилась, обиделась. Но я же открыла дверь.

Он опять наклонился и поцеловал коленки.

— И я очень был рад.

Он взял стакан, поднёс к её носу и чокнулся.

— За тебя, aşkım. Давай больше не будем об этом. Каждый всё понимает. Я понимаю, почему тебя это обидело и задело. Но в этом нет злого умысла. И хватит тебе триггерить на неё.

— Ты прав. Но как научиться не принимать это близко к сердцу? Где находить ресурсы на эти защитные механизмы? Как обрасти толстой кожей?

— Вот этого не надо. Я люблю свою нежненькую, тонкокожую девочку.

— Она заявила, что всеми твоими делами будет заниматься сама. И что я с ней должна согласовывать съёмки постера.

— Эврим, прекрати. Ты взрослый человек, работаешь со мной уже четвёртый год. И начинаешь верить в такую ересь. Или тебе хочется в неё верить? Или хочется ссориться и разбираться?

Он театрально выдохнул:

— Оооох... Хорошо, я согласен. Будем ссориться, ругаться, мириться, а потом страстно любить друг друга. Но можно мы найдём другие темы?

Он положил голову на её ноги и обнял. Она запустила пальцы в его волосы и стала гладить.

— Барыш, я не знаю, как с этим справляться. Почему меня так выбивает? Но когда ты рядом, всё почему-то меняется. Уходит на задний план. Ты сейчас говоришь — и я понимаю, что это меня уже не волнует. Я ещё в Париже, в первый же день, как ты приехал, поняла: ты как мягкий тёплый плед. Накрываешь — и становится легко и уютно. И обо всём забываешь. Ты тогда меня спас.

— Я всегда тебя буду спасать.

— А у тебя хватит сил?

— Я скажу, как Омер: если не хватит сил, значит, это был мой последний день.

— Не говори так. Страшные слова.

— А Кывылджим понравилось.

— Мне тоже нравится. Но «последний день»... это ужасно. Отпусти меня. Я схожу в ванну, умоюсь, и, может, тогда можно будет включить свет.

Он взял её руки и поцеловал.

— Я тебя безумно люблю.

— И я тебя, — ворчливо пробубнила Эврим и спрыгнула со стола.

Главное — это ты

Барыш проводил её взглядом, и как только дверь ванной закрылась, встал, снова налил себе виски и посмотрел в холодильник.

— Что за торричеллиева пустота? Эврим! — крикнул он в сторону ванной. — Завтра едем на рынок. У тебя тут шаром покати!

Он усмехнулся, сделал глоток и опять заглянул в холодильник, будто там что-то могло появиться.

— Хоть отсюда свет идёт. Эврим! — позвал он чуть громче. — Ты что там пропала? Я не буду включать свет. Ты у меня любая красивая. Иди скорее ко мне.

Ответа не последовало. Он поставил стакан и подошёл к двери. Прислушался. Тишина.

— Эврим, ты что там делаешь? — уже без шуток спросил он.

Ни звука. Он постучал костяшками. Ничего.

— Эврим, если ты не отзовёшься, я зайду.

Выждал ещё несколько секунд. Аккуратно приоткрыл дверь и заглянул. Эврим лежала на полу, на боку. Одна рука под головой, вторая безвольно упала вдоль тела. Глаза закрыты, лицо белое.

— Эврим! — он бросился к ней, опустился на колени, осторожно приподнял за плечи. — Эврим... Эврим... посмотри на меня... скажи что-нибудь...

Она не реагировала. Он легонько похлопал её по щекам.

— Родная моя, что случилось? Очнись. Давай, хорошая моя, открой глаза. Ну же, Эврим. Слышишь меня?

Её веки дрогнули. Она попыталась что-то сказать, но губы едва шевелились и были совершенно сухими.

— Не могу... говорить... — выдохнула она чуть слышно. — Не трогай меня пока. Я сейчас приду в себя.

— Ты упала? Ударилась? Головой? Что болит? Эврим, скажи мне хоть что-нибудь, — нервно расспрашивал он.

— Нет... Ничего... Просто слабость. Подожди, не трогай меня.

Он лёг рядом, прямо на пол, и бережно переложил её к себе.

— Я здесь. Лежи. Дыши.

Она зашевелилась и попыталась глубоко вдохнуть.

— Милая, давай теперь потихоньку встанем. Ты вся белая. — Он провёл рукой по её щеке. — Можешь открыть глаза? Хорошо, давай попробуем.

— Только не волнуйся сам. И не бери меня на руки.

Он плавно стал подниматься вместе с ней и медленно повёл. Она оперлась о косяк.

— Секунду. Подожди, не торопись.

Он придерживал её. Они медленно дошли до спальни. Он уложил её на кровать.

— Hayatım, у тебя что-то болит? Может, вызвать врача? Скорую? Давай прямо сейчас поедем, обследуемся.

Она слабо улыбнулась и приложила палец к его губам.

— Барыш... успокойся. Всё хорошо.

— Как же хорошо? Бледная, холодная. Без сознания.

— Ничего страшного. У меня такое иногда бывает.

— Как это бывает? Почему я не знаю? Никогда такой тебя не видел.

— Не часто. Иногда.

Он взял её руку и приложил к своим губам.

— Вот уже ручка теплее стала.

Эврим прикрыла глаза и едва заметно улыбнулась.

— Скажи мне, как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Тебе не холодно? Может, воды принести? Чаю сделать?

— Ничего не надо. Я сейчас полежу — и мне станет лучше.

Он целовал её руку, а потом лёг рядом на бок и положил её ладонь себе под голову, разглядывая Эврим.

— Может, поесть? Ты вообще ела сегодня? У тебя ничего нет в холодильнике. Может, мне принести мокрое полотенце, протереть лицо? — Он приложил ладонь к её лбу.

Вопросы сыпались один за другим, без пауз.

— Барыш...

— Я серьёзно тебя спрашиваю.

— О еде сейчас не говори. Вообще ничего. Мне сейчас неприятно о ней думать. И успокойся уже.

— Да как же успокоиться?! Я зашёл — ты лежишь. Я даже не знаю, что с тобой. Я даже не могу описать свою реакцию на то, что увидел.

— Ты можешь помолчать немножко?

— Нет, не могу. Я приехал — ты плачешь. Целый день не отвечала. Этот разговор с Айше, будь он неладен. Это у тебя всё на нервной почве, я знаю. А я оставил тебя одну со всем этим. И вот результат. Ты на полу. Это всё из-за меня.

— Барыш, прекрати. — Она взяла свободной рукой его ладонь и приложила к своей щеке. — Не переживай. Со мной всё будет хорошо. Иди ко мне, обними меня.

Он послушно придвинулся, перевернулся и уткнулся лицом куда-то в тёплый изгиб у её плеча. Шумно выдохнул. Она запустила пальцы в его волосы и стала медленно, невесомо начёсывать, перебирая пряди у самых корней — так, как он любил. Движения мягкие, успокаивающие.

— Я так испугался, Эврим, — глухо произнёс он, не поднимая головы.

Он провёл рукой по её плечу, боку. Погладил по животу. Потом обнял её, просунув ладонь под спину, и осторожно притянул к себе.

— Тише, тише. Только не жамкай меня сильно.

— Ты для меня такая ценная. Самая ценная.

Он приподнял голову и прижался губами к её шее — надолго, никуда не перемещаясь.

— Если что-то захочешь — сразу скажи.

Она взяла его за затылок, за волосы, чуть приподняла голову и мягко прикоснулась к его губам. Он подался выше и сразу ответил. И начались те самые бесконечные поцелуи — в губы, в уголки рта, в щёки, в веки. Потом спустился ниже: к шее, к ключицам, к груди. Горячо, но бережно, без спешки, только нежность. Рукой он водил по её телу, потом опустился к ногам и погладил.

— Мне страшно, — прошептал он. — В прошлый раз тебе было больно. Я не хочу снова.

Эврим тихо засмеялась и погладила его по щеке.

— Всё, теперь ты будешь всегда опасаться. Мы больше не будем заниматься любовью? Всё кончилось.

— Не шути, Эврим. Сегодня точно не будем. Ты еле живая.

— Хорошо. Хорошо. Я не против. Давай спать.

Он откинулся, переложил её к себе на грудь, натянул одеяло. Она закинула на него ногу, подняла голову, снова чмокнула в щетину.

— Ты можешь перестать переживать?

— Не могу, Эврим, не могу! — возмущённо, громко произнёс он.

Она ладонью закрыла ему рот.

— Я поняла. Не кричи. — И улыбнулась. — Тогда спи, мой хороший, мой любимый, мой нежный, мой заботливый. Мой такой впечатлительный.

Он опять хотел что-то сказать, но она держала его губы.

— Ничего не говори. Ты уже всё сказал, что нужно.

Он потряс головой, освобождаясь от её руки.

— Я ещё не сказал, что безумно люблю тебя. Очень сильно. Ты это знаешь?

Эврим покачала головой, не сдержав улыбки.

— Догадываюсь.

— Как это — догадываешься? Ты должна это точно знать.

— Ты такой милый и такой смешной. Всё, закрываем глаза и спим. Уже светать начинает. А ты говорил, что у тебя ещё какие-то дела на завтра.

— С этим завтра разберёмся. Главное — это ты. Я буду смотреть на тебя. Можно ли тебя хоть на минуту оставить? Всё зависит от тебя.

Их утро

Телефон завибрировал. Барыш приоткрыл глаза. Раннее солнце уже пробивалось сквозь плотно задернутые шторы. Рядом на животе, обняв подушку, спала Эврим. Он на секунду задержал взгляд на её длинных, разметавшихся по кровати волосах, которые почти полностью закрывали лицо. «Какая она красивая», — промчалось в голове. Барыш осторожно отодвинулся, стараясь не потревожить, и бесшумно вышел из спальни.

На экране: «Айше». 6:45. Он подошёл к бассейну и ответил.

— Слушаю, Айше.

— Не доброе утро, — голос был ледяной, но ровный. — Ты что, уехал? Я зашла к тебе в кабинет, хотела обсудить, когда мы вместе прочитаем соглашение. А тебя нет.

Барыш медленно ходил вдоль бортика, глядя себе под ноги.

— Айше, мы не обязаны отчитываться друг перед другом.

— Но вести себя корректно мы можем? Почему ты даже не предупредил? Почему вечером не сказал, что уедешь ночью? Куда ты сорвался? Ответь мне. Ведь это явно спонтанное решение.

По интонациям он чувствовал: она действительно сильно сердится. И из последних сил держит себя в руках.

— Айше, действительно возникло срочное дело...

— Ночью?! — перебила она. — Я тебе не верю. Ты можешь вернуться?

— Нет, я уже далеко.

Короткая пауза.

Он почти физически чувствовал её холодную ярость.

— Ты же обещал закрыть вопрос со страховой.

— Я всё решу.

— Мне надоело твоё «всё решу». Ты ничего не решаешь, Барыш. Ты только сбегаешь. Сунул мне бумаги и ведёшь себя неприлично. Это, по-твоему, разговор двух взрослых людей, к чему ты меня вчера призывал?

— Айше, мы опять возвращаемся к одному и тому же и бегаем по кругу. Мы не будем обсуждать ничего, кроме документов. Всё остальное каждый определяет сам: что, когда и где он будет делать. Я действительно не смог тебя предупредить и за это прошу прощения. Но мне не кажется, что это важно — когда именно я уехал.

Она помолчала несколько секунд, потом произнесла сухо, почти официально:

— Надеюсь, ты понимаешь, что ночные исчезновения не помогают нам договориться.

И положила трубку. Без прощания.

Барыш посмотрел на экран и закусил нижнюю губу. Потом вернулся в спальню. Эврим спала всё в той же позе. Он лёг рядом, стараясь не потревожить, но она — шевельнулась, не открывая глаз.

— Ты куда-то ходил? Рано же ещё.

— Спи, моя красавица.

Она придвинулась ближе, перевернулась и обняла его. Он молчал, но внутри уже включился мотор.

— Любовь моя, я уже проснулся и думаю, что мог бы съездить на рынок. Всё купить, пока ты спишь. Но боюсь тебя оставить. Как ты себя чувствуешь?

— Мне нравится эта идея. Правда, поезжай спокойно. Я совершенно не хочу сейчас на рынок. И не волнуйся за меня. Всё будет хорошо.

— Как же мне не волноваться? У меня до сих пор стоит в глазах, как ты лежишь на полу.

Она провела ладонью по его щеке.

— Только не скупай весь рынок.

— Что ты хочешь, любимая?

— Спелый инжир. Такой, слегка надтреснутый.

— Инжир так инжир. — Он гладил её по спине. — Сейчас звонила Айше.

Эврим приподняла голову и упёрлась подбородком ему в грудь, ожидая продолжения.

— Сердится, что я уехал без предупреждения. Я пообещал решить вопрос со страховой. Хочу после рынка быстро туда съездить. Там недолго.

— Ох, Барыш. Когда мужчина уезжает ночью, всем женщинам, наверное, понятно, куда он едет. Нам конец.

— Мы же с тобой не будем никого бояться. Мы решили, что мы умнее, сильнее всех. И придумаем, как сделать, чтобы никто ни о чём не догадался.

— Но подозревать-то будут. — Эврим слегка улыбнулась, прищурив один глаз.

— Не пойман — не вор. Так ты меня отпускаешь?

— Что за вопрос? Конечно, отпускаю.

— Эврим, я буду звонить тебе каждые десять минут. Узнавать о твоём самочувствии. Всегда отвечай.

— Барыш, не сходи с ума.

— Я не могу иначе. Я не понимаю, почему ты упала в обморок. Меня это очень беспокоит.

Эврим откинулась на спину и закинула руки за голову.

— Я сейчас тебе признаюсь. Только не ругайся.

Она прикрыла глаза.

— В чём?

— Я два дня ничего не ела. Вчера съела только маленький кусочек дыни. Скорее всего, это от голода.

Он резко сел. Схватил её за плечи, усаживая перед собой.

— Ты что, ненормальная? Ты совсем дуреха у меня? Как так можно? Разве это правильно?

— Я хочу похудеть. Мы с тобой тут объедались, скоро постер снимать.

— Ты взрослая женщина. — Он качал головой. — О чём ты говоришь?

Она посмотрела на него спокойно, даже чуть снисходительно.

— Барыш, я действительно взрослая. Ты думаешь, я первый раз так делаю? Я регулярно прибегаю к такому методу. Могу и три, и пять дней не есть.

Он замер, потом взглянул на неё с диким изумлением:

— Это же надо контролировать как-то. Нельзя же так.

— Я думаю, вчера я отключилась из-за того, что перенервничала. Целый день переживала. Два дня не ела. Ты правильно сказал — стечение обстоятельств. Всё наложилось одно на другое. Ещё этот противный разговор с Айше. А голодать для моего организма — нормально. Даже полезно. Но вместе всё дало такой результат.

Она обняла его за шею и стала целовать в щёки.

— Прекрати делать из меня какую-то немощную доходягу. Сам говоришь, что я сильная. Я со всем справлюсь. Я тебя отпускаю — и на рынок, и по делам. Пойдём кофе попьём, и поедешь. А я буду валяться и читать книжку. И строить планы. И мечтать. Мечтать мне можно?

— Все твои мечты сделаем реальностью. — Он поцеловал её в губы. — Всё, уговорила. Наливаем по чашке, и я выдвигаюсь.

Второе стечение обстоятельств

Эврим лежала на качалке с книжкой и чашкой кофе. Барыш действительно звонил не переставая. Она веселилась его шуткам. Он постоянно спрашивал с рынка:

— А это хочешь? А это купить?

Торговался по телефону с продавцами, говоря, что у него умирает от голода любимая женщина и её срочно надо спасать.

Барыш периодически кричал:

— Включи видео! Я хочу видеть твоё лицо. Бледное оно или не бледное?

Эврим включала, то закатывала глаза, то показывала ему язык, то посылала в камеру воздушные поцелуйчики, то хохотала, то бросала трубку со словами:

— Отстань. Ты меня замучил.

Потом он сказал, что всё купил и едет в страховую. Там может быть занят и некоторое время не будет звонить. Велел беречь себя и дождаться его. А когда он вернётся, накормит её и они пойдут на море.

Эврим всё время чмокала в динамик и говорила, что он самый лучший, самый заботливый. Сказала, что хочет спать и попробует уснуть, а он как раз успеет вернуться.

Телефон снова подал голос. На экране высветилось имя Керема. Эврим схватилась за рот и вспомнила, что так и не набрала ему тогда.

И ответила.

— Здравствуй, Керем.

— Доброе утро, Эврим. Ты дома?

Она слегка удивилась такому вопросу.

— Я проезжаю мимо твоего дома. Думал, если ты там, зайду обсудить пару рабочих вопросов. В прошлый раз ты не ответила и не перезвонила.

Эврим растерялась. Она не знала, как правильно поступить. Отказывать вроде бы странно — ничего такого, что переходило бы границы, в его предложении не было. В конце концов, на гастролях в Измире он подвозил её, и они даже заезжали вместе к её маме — чисто дружеские, рабочие отношения.

Но внутри сразу появилась тревога. Она слишком хорошо знала, как к подобным вещам относится Барыш.

Впрочем, сейчас он был в страховой. А оттуда ему ехать минут сорок, если не час. Впустит Керема, обсудит дела и выпроводит. Главное — не затягивать.

— Хорошо, заходи. Я дома.