Ловушка для двоих 2

Турецкие слова и выражения, использованные в главе:

Canım – Мой дорогой/милый, моя дорогая/милая

Soğan Güzeli – Луковая красавица

Aşkım – Моя любовь

День безделья

Рахим уехал. Они проводили его и зашли в дом.

— Хороший он парень, — сказал Барыш, обнимая Эврим за плечи.

— Очень. — Она прижалась к нему. — Совсем не утомил, а даже наоборот, привнёс какую-то лёгкость. И я уже тебе говорила: ощущение, что мы свободны.

Он развернул её к себе, заглянул в глаза.

— Ты очень хорошо сказала. Хотя бы внутри нас должна жить эта свобода. И вера в нас.

Она кивнула и уткнулась лбом ему в грудь.

— Любимая, я завтра улетаю в Стамбул. Давай подумаем, как проведём этот день.

Эврим вздохнула — без грусти, скорее с предвкушением. Подняла голову, посмотрела на него.

— Знаешь, то, что ты уезжаешь в Стамбул... мне просто жалко, что мы будем не вместе. Но я как-то спокойна — я знаю, что у тебя дела, важные разговоры, важные встречи. Я буду ждать тебя с новостями, конечно хорошими, и ничто у меня внутри не замирает. Но я вот скажу тебе одну вещь: когда ты уезжаешь туда...

— Я понял, куда. Можешь не пояснять.

— ...вот здесь у меня страх. Мне всё время кажется, что тебя в буквальном смысле захватят, закроют и не выпустят — и я тебя больше никогда не увижу. Вот такое у меня состояние. Понимаешь?

— Понимаю. Поэтому я еду в Стамбул решать именно эти задачи, чтобы мне не надо было от тебя никуда уезжать. А если уезжать, то ты была уверена и спокойна.

Она встала на мысочки и потянулась поцеловать его в щёку.

— Какой же ты всё-таки огромный. Без каблуков до тебя не дотянуться.

Он чуть присел, обнял её за талию и приподнял.

— На, целуй сколько хочешь. Так тебе удобно?

Она засмеялась и несколько раз чмокнула его в щёки.

— Вернёмся к сегодняшнему дню, милая. Итак, составляем программу. — Он поднял руку и изобразил, что записывает.

— Я хочу, чтобы были просто мы вдвоём. Я не могу насытиться этим ощущением.

— Я за! — поднял руку Барыш. — И что ты предлагаешь?

— Только не смейся.

— Не буду, обещаю.

— Валяться, есть, купаться, смотреть наш сериал. Помнишь, мы давно хотели это повторить?

— О, это классно. Я согласен. Лишь бы ты, моя любовь, лежала рядом со мной, а я тебя тискал, обнимал, прижимал.

— Тискал? — она приподняла бровь. — Вставляем как часть нашей программы?

— Нет, это должно идти рефреном. Это фон. — Он поставил её и чмокнул в макушку. — Без этого весь смысл теряется. Ты вообще должна побольше отдохнуть. Когда я уеду, я тебя прошу: не суетись, не носись. Лежи, отдыхай. У тебя такой тяжёлый был сезон. Тебе надо выспаться. Уже скоро новый начинается.

— Но этот будет у меня полегче.

Барыш взглянул на неё искоса, понимая, что нагрузка в «Клюквенном щербете» у неё не изменится, и она говорит про театр. Ничего не мог с собой поделать — это всегда вызывало у него неприятные ощущения.

— Тогда пошли. У нас очень насыщенная программа, — легко добавил он. — Никаких дел, только чилл.

— Никаких! — подхватила она. — Только мы, сериал и лень.

— Так, — Барыш хлопнул в ладоши, — раз у нас день безделья, надо продумать стратегию питания.

— Мы же только что позавтракали.

— Вот именно. На сытый желудок лучше ревизию делать. А если голодный, мне всего будет мало, и я понесусь докупать.

Он открыл холодильник и принялся изучать содержимое.

— Мы же хотим какую-нибудь еду, которую едят тунеядцы и бездельники, правильно?

— Правильно.

— Тогда давай накрутим донеров. Как тебе?

— Очень клёво! Классно! Давай! — Эврим тут же оживилась, подскочила к нему и заглянула в холодильник под его рукой. — Во-первых, я их люблю. Во-вторых, я умею делать их вкусными.

Но тут её голос стал вдруг капризно-грустным:

— Единственное... Я летом в отпуске всегда худею, а тут с тобой — как шарик буду кататься.

Барыш накинул на неё руку.

— Ну, до шарика тебе ещё как до луны. Но ты мне нравишься, когда я могу за что-то тебя ухватить. Ты уж меня прости, но ты была очень худенькой, когда пришла в третий сезон.

— Плохо?

— Плохо у тебя не бывает никогда. Но мне нравится, когда чуть-чуть побольше. Вот как сейчас. Так что насчёт донеров не волнуйся.

— Ладно, я без тебя буду голодать.

— Это ещё зачем?

— Всё, не хочу больше это обсуждать. Давай дальше холодильник изучать.

— Что у нас есть? — внимательно разглядывая, начал он. — Курица, помидоры, огурцы, сыр. Кинза. Я ещё соусы какие-то там покупал...

— Да, да. Как ты всё это покупаешь — я поражаюсь.

— Вот видишь, всё пригодилось.

— А я ещё люблю маринованный лук, — со знанием дела добавила Эврим.

— Что, даже умеешь его делать?

— Да, и вкусно. Сделаю обязательно. И вообще, я умею делать донер в семь слоёв.

— Ишь ты, какие таланты у моей милой.

Она обвила руками его талию, прижалась к нему.

— Как же это прекрасно. Вот эти хлопоты, эта наша атмосфера. Я действительно счастлива.

— Ладно, холодильник закрываем. Здесь всё решено. А что будем делать с выпивкой?

— Давай не будем сегодня пить. Пусть будет чай, вода, может быть, соки.

— День трезвости, любви и донеров? — вопросительно посмотрел он на неё.

Она быстро утвердительно кивнула.

— Хорошо, договорились. — Он чмокнул её в нос. — А сейчас — в бассейн. Буду катать свою любовь на матрасе.

— Идеально. Всё идеально, — с нескрываемым счастьем проговорила она.

— Там заодно решим, какую серию будем смотреть. Это же важно.

— Важно, конечно. Но я уже решила, какую.

— И какую?

— Когда я к тебе пришла в третьем сезоне — пить вино и смотреть кино.

— О-о-о! То есть смотреть будем про любовь?

— Да-да-да-да-да! Как Кывылджим согласилась остаться у своего Омера.

— Идёт! — И Барыш снова чмокнул её в нос.

Природная спираль

Они валялись на шезлонгах. Она то и дело мазала его разными кремами: лицо, грудь, плечи. А он ловил её руку и целовал запястье. Эврим постоянно что-то смотрела в телефоне и пересылала Барышу смешные рилсы. Он снисходительно хмыкал и называл её зависимой. Она шутила, что главная её зависимость — это он, а всё остальное — так, лёгкое увлечение.

— Пошли купаться, canım, а то жарко. Я хочу поплавать с тобой на матрасе.

— Счастливые бездельники идут кататься на матрасе, — весело сказала она и чуть вприпрыжку пошла к бассейну.

Ногой стукнула по матрасу — и он спустился на воду.

Барыш взял её за руку, и они вместе прыгнули. Он любил покрутить её на руках, поцеловать в губы, сжать, обнять.

— Мы же договаривались, что главный гвоздь нашей программы — тискать тебя.

Эврим захихикала.

— Тискай, тискай, сколько хочешь. — Она обняла его за шею и прижалась щекой к его щеке. — Очень люблю тебя. Я представить не могла, что у меня будет человек, с которым не захочется расставаться ни на секунду. Двадцать четыре на семь.

Она коснулась лбом его лба и хлопала большими глазами, глядя на него, обнимая руками за шею.

— Ложись, болтать будем.

— О чём болтать?

— Сейчас всё расскажу.

Он помог ей забраться на матрас, а сам пристроился с торца, положив подбородок на край, рядом с её головой. Она закинула одну руку за голову, а вторую положила ему на щёку. Он вытянул свои и нежно гладил её по телу, по груди поверх купальника. Отталкивался ногами от бортика и медленно вёз её, задавая ленивый, укачивающий ритм. Эврим закрыла глаза и облизнула губы.

— Как же прекрасно!

Барыш сильно оттолкнулся — матрас от одного толчка преодолел почти весь бассейн.

— Любовь моя, я знаешь, что хотел тебя спросить.

— Спрашивай всё, что хочешь.

— Мне давно хочется об этом узнать. Ещё с Парижа.

Она приоткрыла один глаз и боком взглянула на него.

— Когда мы первый раз с тобой оказались в номере, ты мне тогда тихо сказала, что не надо беспокоиться. Что не надо ничего опасаться.

— Ты чего так сбивчиво говоришь? Я это помню прекрасно.

— Так вот, я хотел спросить: что это значит? — с лёгким волнением произнёс Барыш. — Ты не подумай, я сейчас тебе всё объясню. Почему я решил на эту тему поговорить? Я так сильно тебя люблю. И знаешь, вот это удивительная вещь: у нас, у мужчин, когда мы теряем голову от женщины, мы начинаем хотеть от неё ребёнка. — Он заговорил быстрее. — Даже если не говорим об этом вслух. Я даже сейчас хочу сказать не то, что...

Он на мгновение перестал отталкиваться, и они замерли посреди бассейна.

— Я взрослый человек. У меня есть сыновья. Я знаю, как устроена жизнь. Знаю тебя. Знаю, как всё сложно в нашей ситуации. Но эта мысль приходит сама собой. И она уже не первый раз возникает у меня в голове. Поэтому я хотел с тобой поговорить на эту тему. Ничего, что я говорю?

— Конечно, — быстро и спокойно ответила Эврим.

— Я хотел тебе сказать, насколько ты глубоко внутри меня, раз такие мысли вообще приходят мне в голову.

Она повернула к нему голову и стала гладить по волосам. Её тронула эта мужская честность. В нём не было никакого давления — только очередное открытие своей души, своего восприятия. Просто как высшая степень признания в любви.

— Вот. Почему ты мне тогда сказала, что я могу... не переживать? Сможешь рассказать? Или это бестактно с моей стороны?

— Конечно, смогу. И это бестактно с твоей стороны. Но мы уже очень близкие с тобой, поэтому... — она улыбнулась. — Я хочу и буду с тобой обсуждать всё. И у нас не будет ни секретов, ни тайн.

Она сжала рукой его щёку.

— Ты же знаешь мою позицию. Я никогда не видела себя матерью. Но сейчас не хочу об этом говорить — не потому, что это какая-то тайна. Ты правильно сказал: всё течёт, всё меняется. И в тех обстоятельствах, в которых я жила, мне не хотелось детей. Но причина, по которой я не могу забеременеть, — это не идеология. Это просто моя женская особенность.

— Какая особенность?

— У меня есть небольшой полип. Врачи нашли. И они говорят, что это как... природная спираль. Он мешает эмбриону прикрепиться к стенке матки. То есть забеременеть с ним практически невозможно. Но как только я захочу, это простейшая манипуляция, которая делается за десять-пятнадцать минут. И в тот же день тебя отпускают. И уже через месяц ты полностью фертильна.

— Понятно, — сказал Барыш. В его голосе чувствовалась небольшая растерянность, но совсем не похожая на тревогу. — Не знаю, что дальше говорить...

— Мы с тобой вместе два месяца. — Она взяла его за руку и сжала. — И мне почему-то сейчас стало так хорошо от твоих слов, от того, что ты интересуешься мной, от того, что ты делишься тем, что внутри тебя.

Барыш провёл руками по её телу, сжимая, и уткнулся носом в её мокрые волосы.

— Я не знаю, что ещё сказать. Мне тоже нравится, что ты со мной откровенна.

— А не надо ничего говорить. Потом ещё обсудим. Сейчас мы услышали и поняли друг друга, — на удивление спокойно говорила Эврим, скорее успокаивая его.

— Да, — он поцеловал её в шею и снова оттолкнулся от дна.

Они поплыли. И молчали. И это молчание было какое-то очень взрослое, очень настоящее, такое, что не требует слов. И при этом они чувствовали себя единым целым. Близкими людьми, которые могут обсудить самое сокровенное. Или даже просто всё.

Послеполуденная нега

Матрас столкнулся с бортиком. Эврим ещё раз ногой оттолкнулась от него.

— Красавчик мой, вылезаем? Ты есть хочешь?

— Пока ещё нет, но мы сейчас решим, что делать.

Они выбрались на тёплую плитку.

— Я предлагаю идти обустраивать наше логово и готовиться к просмотру.

— Точно! — оживилась она. — Пойдём готовить территорию.

И босиком, на мысочках, побежала к дому. Барыш быстро пришёл следом.

Он снова открыл холодильник, изучая содержимое.

— У меня, знаешь, есть небольшой столик на ножках. Такой, который ставят прямо на кровать.

— Отлично, тащи!

Они опять, смеясь и шутя, стали выкладывать на столик всякую всячину. Барыш вывалил шоколадки, достал какой-то зефир и коробку с клубникой, по-хозяйски сказал:

— На, быстро мой.

— Может, нарезать какого-нибудь сыра, оливок... ещё что-то?

— Нет-нет, не хочу. Надо к донерам быть голодным. А тебя, моя милая сладкоежка, буду кормить вкусняшками. Будет у нас такой импровизированный фуд-корт в кровати. Нас же ждёт с тобой жаркая сцена, как Омер будет уговаривать Кывылджим остаться.

Они переглянулись, улыбаясь.

— По-моему, она слишком быстро согласилась, — сказала Эврим.

— Думаешь? А мне кажется, наоборот — слишком долго.

— В смысле — долго?

— Я имею в виду всю историю, а не этот вечер.

— Барыш, как интересно получилось: ты мне сейчас в бассейне задавал сложные вопросы, и в этой серии результатом стал Кемаль.

— Действительно. Поверь, меня не серия сподвигла на эти вопросы.

— Это я поняла, конечно.

...

Они разлеглись на огромной кровати, утопая в подушках и послеполуденной неге. Столик стоял рядом, заваленный вкусностями. Барыш нажал паузу, потянулся, взял зефирку и поднёс к её рту. Она открыла рот, хотела откусить, а он быстро убрал.

— Э-э-э, что такое?

Он снова поднёс — и она успела схватить.

— Дай ещё клубнику, а то приторно сладко.

Он взял ягоду и поднёс к её губам. Она быстро захватила целиком, а он навис над ней, прижимая к кровати, и стал целовать. Она упёрлась ему в плечи руками, отталкивая и крутя головой, пытаясь прожевать, и пробубнила:

— У меня же полный рот.

Он переключился, целуя её шею, щёку, слегка прикусил мочку. Эврим рассмеялась, пытаясь увернуться.

— Вот ты совсем не Омер.

— В смысле?

— Ты как хищник. Не зря я тебе трусы с тигром подарила. Всё время на меня набрасываешься. Всё время пытаешься съесть, растерзать, затискать.

— А он?

— Он бережный, еле касается, боится лишний раз вздохнуть в её сторону.

— То есть Омер лучше, чем я? Мягче, благороднее?

— Нет, глупый. Он не лучше, он просто другой.

На экране горела сцена, где Кывылджим лежала, слегка прижавшись к Омеру.

— Вот ты, кстати, тоже никогда не лежишь, как она. Она всегда сверху прижимается к нему.

— А я?

— А ты свернёшься клубочком, и я сажаю тебя к себе на коленки, прижимаю. А иногда вообще уползаешь на край кровати, и я потом ищу тебя по всей спальне.

— Но находишь же?

— Естественно, нахожу! Знаешь, в чём ещё разница? Кывылджим совсем не лань, как ты. Ты, когда я тебя целую, замираешь, будто боишься пошевелиться. А она как-то более по-партнёрски себя ведёт, что ли. Но знаешь, иногда мне кажется, что ты уже переплетаешься со своей героиней. Границы стираются.

— Это правда, — вдохновенно сказала Эврим. — Три года — не шутка. Раньше она стояла от меня на огромной дистанции, и многие вещи я в ней не могла понять. А сейчас и она изменилась, и я. Прошла какая-то интеграция. — Эврим переплела пальцы. — Я уже сама иногда не различаю, где Эврим, а где Кывылджим. Она мне дала свою стержневую силу...

— А ты ей — свою уязвимость?

— Ну не знаю... уязвимость... но что-то я ей дала.

— Ладно, — Барыш снова перешёл в наступление, притискивая её к себе.

Эврим опять стала его отпихивать и выбиваться из-под него.

— Подожди, я не договорила. Я хочу ещё обсудить, как кто на ком лежит. Ведь нас на съёмках режиссёры раскладывают как реквизит: руку сюда, ногу туда, подбородок выше. Это нельзя сравнивать.

— Эй, ты любую сцену докручиваешь и делаешь по-актёрски мастерски. Поэтому образ Кывылджим во многом тобой дописан.

— Это правда. Я же актриса, — она слегка приподняла подбородок и состроила глазки.

— Причём самая лучшая. Можно, в конце концов, я уже поцелую актрису, и она не будет болтать и отпихивать меня?

Он набросился на неё: целовал жадно, смачно — в губы, в щёки, в шею, в плечо, куда попало, не разбирая дороги. Эврим пищала, визжала, смеялась и пыталась оттолкнуть, но он только сильнее сжимал и тискал за бока, за талию, мял, будто хотел сделать её частью себя, вжать в свои ладони.

— Всё, всё, прекрати! — выдохнула она, еле дыша. — Ты уже съел меня! Губы болят, и на теле будут везде твои пальцы.

— Пусть, — довольно прорычал он, не отпуская. — Ты моя, и тело моё. Что хочу, то и делаю.

Она чмокнула его в кончик носа.

— Ну правда, хватит.

Он поцеловал её в ответ — уже мягко, почти невесомо. Провёл пальцем по её спине, по рёбрам, нежно, ласково.

— Никуда от меня не денешься.

— Не денусь, — повторила она тише, обнимая. — Никуда-никуда.

— Кстати, я уже готов есть донер из твоих рук.

— Правда? Сейчас всё сделаю, с удовольствием, — сказала она и стала выкручиваться из его объятий.

...

Эврим порхала по кухне. Барыш достал себе холодный айран, сел за стол и, ловя кайф, наблюдал за процессом. Она ловко начала резать курицу на тончайшие, почти прозрачные слайсы.

— Восхитительное зрелище. Нечасто я вижу свою королеву с ножом в руках.

— Сиди и наблюдай, Барыш-бей. Сегодня ты гость в моем «донерном» государстве. Только возьми, пожалуйста, на себя не самую любимую мою работу — почистить лук и нарезать его.

— Конечно, любовь моя. Я немножко поплачу за тебя. И ты же хотела как-то особенно его мариновать?

— Да, сейчас всё сделаю. Тут есть маленькое таинство.

Барыш быстро и тонко нарезал лук. Она забрала его и щедро засыпала рубиновым сумахом.

— Вот как! Ты даже это знаешь! — довольно нахваливал Барыш.

Она добавила лимонного сока и щепотку соли, затем начала быстро перетирать его пальцами.

— Ты наверняка и сам это знаешь: лук должен отдать сок, стать мягким. Тогда он подчеркнёт вкус курицы, а не перебьёт его.

Барыш сидел, наблюдал и улыбался. Она делала всё легко и быстро.

— Так, у нас же были ещё где-то маленькие жгучие турецкие перчики? Пусть они кусают тебя! — радостно сказала она. — Перехожу к главной части — это сборка.

Она разложила на столе лаваш, быстро смазала его тонким слоем ей же сделанного томатно-йогуртового соуса, выложила жареную курицу в специях, сверху — маринованный лук, зелень, тонкие кусочки помидора и туго закрутила.

— Я сейчас быстро его обжарю, а ты иди в спальню и разбери стол, — скомандовала она. — Там у нас такой бардак. Мы же будем там есть, правда? Смотреть на Кывылджим и Омера и поедать донеры в кровати.

Донерное государство

Барыш всё подготовил, красиво расправил подушки, поправил одеяло и убрал всё лишнее со столика. Эврим принесла донеры. Они водрузились на кровать. Она устроилась в позе лотоса, он завалился на бок. Она поставила блюдо и довольно потёрла ладони.

— Включай наших, и будем наслаждаться.

— Скажи, милая, ты теперь мою майку, эту рваную, вообще снимать не будешь?

Эврим взглянула на себя.

— Она мне так нравится.

— И мне очень. — Он лениво провёл рукой по её сложенным ногам.

— Даже не думай, не лезь никуда сейчас. Мы же будем есть.

— Это как? Ты сидишь здесь в дырявой майке, без трусов, а мне не лезь? Разве я могу удержаться?

Она протянула ему горячий донер.

— На, бери. Осторожно, обжигает. Я, кстати, первый раз в жизни буду есть донер в постели. Не боясь крошек и соуса.

Барыш смачно откусил огромный кусок.

— Ох, Эврим, это божественно! Я такой голодный уже. Ты мастер!

Он потянулся поцеловать её в щёку, но она со смехом увернулась.

— Прекрати. Не целуй меня, когда я ем. Я же сейчас луковая.

— Ты моя Soğan Güzeli, — он всё-таки извернулся и чмокнул её. — Я тебя любую буду целовать и облизывать. Хоть луковую, хоть мясную, хоть сладкую. Хоть с чесноком, хоть с перцем.

— С перцем? — Она перевела взгляд на его трусы. — Я тоже люблю с перцем!

И, прикрывая ладошкой рот, засмеялась.

— Нет, ну когда я была клубничная, это хоть как-то было понятно. А сейчас...

— Для меня ты всегда сладкая.

И он смачно поцеловал её в колено.

Они ели и смеялись. Барыш заботливо вытирал с её лица каплю соуса, она смущённо закрывалась руками, потом хулиганила — игриво хлопала салфеткой по его губам.

В этот момент на экране Омер и Кывылджим выбирали наряд мусорщику, которого Омер позвал петь в ресторан друга. Экранные герои веселились, примеряли шляпы и искрились счастьем. Немного дурачились, глядя друг на друга.

— Какие же мы с тобой прекрасные. В смысле, и они, и мы.

— Это правда. В сериале мы партнёры, созданные друг для друга. А теперь и в жизни!

Он довольно провёл рукой по её ноге, пробираясь под майку и пытаясь добраться до груди.

— Правильно, теперь ещё жирными руками будешь хвататься за меня. Ты сумасшедший.

— Плевать. Если надо, я сам помою тебя. — И он нежно стал гладить её. — Зачем ты вообще эту майку надела? Снимай её!

Эврим прыснула со смеху.

— Прекрати немедленно!

— Знаешь, о чём я сейчас подумал, глядя на наших? Когда мы поедем с тобой в Италию... я буду там тебя наряжать как куклу. Буду ходить с тобой по магазинам, всё тебе выбирать, всё покупать. Всё самое красивое, самое лучшее, всё, что ты захочешь.

— Ох-ох-ох, — сказала она, достала его руку из-под майки и поцеловала.

— Почему нотка грусти прозвучала? Ты что, не представляешь эту сцену?

— Представляю, конечно. И ты красиво это сказал. Ты вообще такой милый, заботливый и так любишь меня. Но это сразу навело на мысль, что здесь мы такого себе позволить не можем.

— Тш-ш-ш, — сказал Барыш. — У нас сегодня день любви и счастья.

— Хорошо, хорошо, молчу, — она закрыла пальцами рот.

— Наступят и эти дни. Ты мое счастье! — Он перехватил её руку и поднёс к своим губам.

На экране Омер и Кывылджим снова хохотали.

— Какие же мы... я не могу оторваться. Ну посмотри, какие классные, — довольно смеялась Эврим.

— Вот, кстати, знаешь, что я хочу ещё отметить? Что всё-таки актёрская среда построена на конкуренции, зависти, ревности. В ней не так много места дружбе, поддержке, помощи.

— Ты прав, — сказала Эврим, округляя глаза. — Но это логично. Все борются за место под солнцем, и каждый рассматривает другого как потенциального соперника. На роль же берут одного.

— Я даже уже эту стадию опускаю. Я говорю о том, когда всех выбрали и все играют в одном сериале — всё равно есть ревность и зависть.

— И это понятно. Ведь все стартуют с одинаковых позиций, а потом кого-то зритель начинает любить больше.

— И вот она, эта ревность к успеху. Я, кстати, никогда не ревновал к твоему успеху.

— А что ревновать? Ты сам мегауспешный. Ты вообще очень добрый. И всегда, всегда с первого интервью восхищался мной. Ты настоящий джентльмен. Я всегда чувствовала, что ты уступаешь мне дорогу. Никогда не перетягивал одеяло на себя.

Ты необыкновенный, ты самый лучший партнёр. Таких, как ты, и не бывает, наверное. Хотя мне везло с партнёрами, все были хорошие.

Барыш зыркнул на неё.

— Всё, успокойся, успокойся, только не заводись сейчас. Я же сказала, что ты самый лучший. И прости, что я вообще заговорила о других, не хотела. Просто я хочу сказать, что ты... подчеркнуть, что у меня есть опыт партнёрства и были хорошие, но всё равно на их фоне ты самый, ты особенный. Таких, как ты, не бывает, понимаешь?

Она положила свой донер, схватила его за щёки и стала целовать.

— Ты сейчас не обиделся на мои слова?

— Не-е-ет, — вальяжно сказал он. — Я всё понял, ты хотела сказать хорошее.

— Всё! Я сейчас умру. — Эврим отвалилась на подушку, положив руки на живот. — Меня сейчас разорвёт.

— Как ты могла объесться? Мне кажется, ты и половину донера не съела.

— Он огромный. Правда, я не могу.

Барыш уже свой доел.

— Ты доешь мой?

— Конечно, доем. Если надо, я тебе ещё сделаю.

— Нет-нет, мне как раз хватит. Хорошо, что ты свой не доела.

Они засмеялись.

— А ты обидишься, если я сейчас усну?

— Это как это? А как же заниматься любовью?

— Ты что, сумасшедший? Я сейчас пошевелиться не могу. До меня дотрагиваться нельзя.

Они опять засмеялись.

— И меня разморило.

— Конечно, спи, моя девочка. Спи, моя любовь. Я так люблю, когда ты отдыхаешь. Моя труженица. А я буду охранять твой сон. Немножко поглаживать свой милый комочек.

— А ты не хочешь спать?

— Нет, не хочу. Я буду смотреть Discovery. Тихо, тебе же не помешает?

— Нет, вообще даже хорошо. Пусть что-то бурчит на фоне.

Дыхание ревности

Она свернулась и прижалась к нему.

— Посплю как Кывылджим, прижмусь к тебе. Ты же не против?

Он откинул руку, чтобы ей было удобно. Она сладко потянулась, погладила его по груди, по животу, опустилась рукой чуть ниже, дойдя до трусов, и хихикнула.

— Я положу... я засуну руки в перчики и нежно прикоснусь.

— Ты сейчас издеваешься, Эврим? То есть тебе можно, а мне нельзя?

— Да, я буду спать, но обнимаю тебя.

— Вроде не меня.

— Ну, неважно. — Она хлопнула его по животу. — Всё, не шути.

И быстренько рукой нырнула внутрь.

— Что за женщина, а?

Она нежно обхватила его, закрыла глаза и практически мгновенно засопела. Он повернул голову, прижался губами к её виску и долго не отрывался. Сделал тихий звук и переключился на Discovery.

Через какое-то время она забеспокоилась — суетливо перевернулась, переложила несколько раз ноги, руки. Он мягко положил ей руку на бедро, слегка успокаивая. Было ощущение, что ей снится что-то странное. Она даже еле слышно что-то бормотала. А потом замерла, и он понял, что она провалилась в глубокий сон.

Прошёл, наверное, больше часа, и она зашевелилась. Потом вдруг резко села, обводя взглядом спальню.

— Ты чего? — спросил он, приподнимаясь.

— Ничего, — она провела ладонью по лицу. — Сон неприятный приснился.

— Какой?

— Не помню. Но я убежала. Ужас. От тебя, по-моему, — она судорожно выдохнула, положила руку на него, рефлекторно сжала и отдёрнула, будто обожглась. Потом наклонила голову, закрыла лицо, не находя себе места.

Он развернул её и положил на себя, обнимая.

— Всё, я здесь. Ничего плохого не случится.

Она тяжело вздохнула.

— О-о-х-х-х!

И снова резко села.

— Вставай, идём со мной. — Эврим взяла его за руку.

— Ты куда меня тащишь, canım?

— Пойдём, Барыш. В гостиную. Я хочу поговорить с тобой.

Он послушно поднялся и пошёл за ней, глядя с лёгкой тревогой. Она привела его в гостиную и посадила на диван.

— Аллах, Аллах... Меня нервирует такое начало! Я волнуюсь, Эврим. Скажи мне сразу, что конец нашего разговора будет счастливым.

Она обняла его за шею, прижалась щекой к его щеке.

— Конечно, хороший. Но очень важный. Про тебя, про меня и про нашу любовь.

Он обхватил её и стиснул изо всех сил.

— Мы словно в каком-то сверхдраматичном сериале, aşkım! У нас же всё замечательно. Мы вместе проводим это лето, так любим друг друга. Столько впечатлений, эмоций...

— И всё равно постоянно звучит тревожный звонок. Опасности, страхи...

— Хватит, Эврим, прошу... — перебил он, глядя ей прямо в глаза.

— Ты меня раздавишь. Ты такой огромный, у тебя совершенно отсутствует... чувство меры. — Она провела ладонью по его щеке. — Я сейчас задохнусь.

Он ослабил хватку. Она принялась осыпать поцелуями его лицо.

— Начинай свой разговор с конца, — настоял он.

— Я люблю тебя, никому не отдам, и мы навсегда останемся вместе.

— Вот это мне подходит. Тогда, может, вовсе не будем говорить? Раз финал такой радостный, то и смысла нет.

— Ты что, дурачок? Я же объясняю: это существенно. Существенно для меня. Существенно для нас.

— Для меня важно только одно: чтобы ты улыбалась, сияла и любила меня.

— А ты меня, — она снова прильнула губами к его щеке.

— Это неизменная величина. Тут и обсуждать нечего. — Он чмокнул её в нос. — Давай, выкладывай, не томи.

— Я хочу поговорить о ревности...

— Аллах всемогущий... — он хлопнул рукой по ноге. — А я-то испугался. Надеюсь, о твоей? Мне нравится, что ты меня ревнуешь.

Она рассмеялась и легонько толкнула его в грудь.

— Мы, конечно, поговорим с тобой и о моей ревности, но сейчас я хочу поговорить глобально. Знаешь, как это говорят? Разрешить теоретические, важные вопросы.

— Ого, ну давай, я готов.

Она перестала смеяться, взяла его руку и зажала своими двумя. Немножко отстранилась, чтобы видеть его глаза.

— Мы с тобой вчера, сегодня, сейчас. Да и вообще практически всё время, когда отдыхали, нам настолько хорошо и комфортно вместе. Мы как единое целое. Как ниточка с иголочкой. Как ещё говорят, две половинки одного яблока. Я всегда чувствую, как ты обо мне заботишься, как тебя волнуют все мои интересы, как ты, ну что говорить, дышишь мной. И так же я. Но последняя наша ссора оставила рану во мне. Я хочу сейчас её обсудить. Мы много уже об этом говорили, но хочется... сделать так, чтобы эта рана полностью затянулась.

Он свою вторую руку положил на их сцепленные и погладил.

— Конечно, милая, говори. Я сделаю всё, чтобы и следа не осталось от этого.

— Нет, здесь не один ты. Здесь мы оба нужны. Мы же не просто любим друг друга. Мы ещё взрослые, умные люди с общими интересами, с общими взглядами. И хоть говорят, что милые бранятся — только тешатся, но это не так. Нас это разрушает. Все наши ссоры с тобой такие тяжёлые, выматывающие. — Он сжимал её руки. — Нам с тобой и так извне хватает угроз. Хватает тех, кто может нам навредить. И внутри, между нами... должна быть... должен быть идеальный, абсолютный уют. Идеальная тишина и безопасность. Мы не должны тратить силы на войну друг с другом.

— Я с тобой никогда и не воюю, — перебил он.

— Ты же понимаешь, о чём я сейчас говорю. Я хочу, чтобы мы это сейчас обсудили, разобрались, если надо, поспорили и пришли к общему знаменателю. Я хочу, чтобы наша любовь, наше пространство было настоящим. И было местом, где мы можем спрятаться, получить защиту, а не полем боя.

— Никогда я не воспринимал это как поле боя, — опять вставил Барыш.

— Я всё понимаю и чувствую. Но есть вещи, которые ты, к сожалению, не контролируешь. Поэтому если мы их обсудим, то будет лучше.

— Хорошо, уже переходи, Эврим, к сути.

— Тогда слушай и не перебивай, и не шути, а отнесись к этому серьёзно.

— Да, Аллах, Аллах, я уже предельно серьёзно, говори немедленно.

— Итак, ревность. Давай сразу разделим. Есть две ревности, и они из совершенно разных миров. Первая — это когда ты ревнуешь меня к вниманию других мужчин. Когда кто-то смотрит на меня, подходит, пытается ухаживать. Это естественно. В этом есть жизнь. Инстинкт признания моей привлекательности. Это говорит о том, что я тебе не безразлична. И я точно так же ревную тебя.

— Точно так же?! — возмутился он.

— Не шути, я тебя просила.

— Я сейчас не шучу. Ты, мне кажется, более ревнивая, чем я.

— Хорошо, пусть так. Я более ревнивая. Эту ревность мы не будем обсуждать, здесь всё ясно и понятно. А есть другая — та, которую ты недавно проявил ко мне, и до этого уже проявлял. То есть это не один раз, и я боюсь, чтобы это не превратилось в систему.

Барыш выдохнул и опустил голову. Он прекрасно понимал, о чём она сейчас будет говорить.

— Это когда ты сомневаешься во мне, в моей верности, в моих словах, в том, что я тебе говорю. Когда ты начинаешь подозревать, что я могу тебя обмануть, предать. И это уже не про любовь. Это про неуважение.

— Этого у меня нет, — быстро выпалил Барыш.

Она положила пальцы ему на губы.

— Когда ты ревнуешь меня к кому-то, это про тебя, про твои чувства, про твою любовь. И ты в этот момент говоришь: «Ты моя, и я никому тебя не отдам». А вторая... «Я тебе не верю, ты можешь меня обмануть». Что я могла сделать что-то, о чём тебе не сказала. А если не сказала, то значит — скрыла. А если скрыла, то значит — обманула. Но это неправильная цепочка. И это значит, что ты мне не веришь. А без веры нет любви. И это подозрение в том, что я человек, способный на низость. И когда ты так ревнуешь, ты унижаешь не только меня, но и свой выбор. Ты как будто говоришь, что выбрал женщину, которая может тебя предать. И это парализует. И вот эта твоя ревность — она ужасна. Она не объединяет, а разрывает. Заставляет меня оправдываться, доказывать, либо прятаться.

Ты открыто говоришь, что не доверяешь мне. А как строить отношения без доверия? Вот мне может быть больно от каких-то твоих поступков, и мне кажется, что они необдуманны, но я никогда не думаю, что ты можешь меня предать или обмануть, или сознательно заставить страдать. Я никогда в тебе не сомневаюсь, а ты во мне — уже не первый раз усомнился. Ты понимаешь, про что я тебе сейчас говорю?

Барыш ещё раз набрал воздух в лёгкие и выдохнул. Рассоединил их руки и взял её за плечи.

— Конечно, понимаю, милая. Более чем. Ведь очень тяжёлые слова ты сейчас сказала.

— Я не буду спорить. Ты права. Во мне есть эта вторая ревность. Я не могу её отрицать. Но я хочу попробовать объяснить, чтобы и ты меня поняла. Потому что каждый видит всё со своей колокольни, а я хочу, чтобы ты посмотрела с моей. Во мне сталкиваются те самые две ревности, про которые ты говоришь, а не только вторая. Когда мы ещё не были вместе, ты сама сказала, что пыталась выстраивать отношения с Керемом. Не просто работать, а именно выстраивать. Я это запомнил. И с той поры во мне живут два страха. Первый — страх тебя потерять. То, что ты говорила: «Я тебя никому не отдам». А второй — страх, что ты можешь не предать меня, а... не выбрать меня. Эти страхи переплелись, смешались в один клубок. И когда я вижу тебя рядом с ним, я не могу их разделить. В этот момент я не могу сказать: «Это просто её работа, они просто коллеги». Потому что в моей голове уже есть твоё признание, и оно запускает оба страха. Понимаешь? И это выливается в ту самую ревность, которая тебя оскорбляет.

Он сжал её плечи чуть сильнее.

— Но это не значит, что я тебе не доверяю. Я сейчас скажу слова, которые мужчине тяжело говорить. Это значит, что я боюсь. Боюсь, что история может повториться. Боюсь, что не оправдаю твоих ожиданий, не выполню все свои обещания. Боюсь, что ты можешь выбрать не меня. Даже если сейчас выбираешь меня. Устанешь ждать, не выдержишь давления — ты сама мне это часто говоришь, что тебя это пугает... Я не собираюсь оправдываться, я просто объясняю, потому что ты спросила. И, конечно же, я тебе доверяю. Здесь скорее речь не о недоверии, а о страхе. Иногда он становится громче логики. Ты — моё всё! Но ты не можешь не учитывать всего, что я только что сказал. И это не абстрактная ревность, как ты сказала в начале, когда предлагала «теорию разобрать». Это конкретная ревность к конкретному человеку — к Керему, и к той истории, которая между вами была. И это неправильно обобщать. Согласись, Эврим.

Она смотрела на него, и в глазах у неё появились слёзы.

— Как важно разговаривать, Барыш... Вот ты сейчас сказал. Я действительно всё время пытаюсь тебе объяснить, что он просто партнёр, что я люблю тебя и ничего нас не связывает. Но я поставила себя на твоё место, пока ты это говорил. И это ужасно.

— Всё, Эврим, вставай. — Он быстро встал и поднял её. — Самое главное, что мы поговорили. Самое главное, что мы слышим друг друга. Самое главное, я вижу в твоих глазах понимание. Ты не будешь больше на меня так сердиться. А я не буду себя так вести. Вернее, лучше сказать: я постараюсь. Но не могу, Эврим, когда я вижу тебя рядом с ним. Мне реально плохо. Мне реально его убить хочется, понимаешь?

Она схватила его и крепко обняла.

— Понимаю.