Ловушка для двоих 2

Турецкие слова и выражения, использованные в главе:

Hayatım – Жизнь моя

Aşkım – Моя любовь

Canım – Мой дорогой/милый, моя дорогая/милая

Güzelim – Красивая моя

Баклажан, перец, тигр?

Она подвела его к столу, развернула к себе лицом и стала расстёгивать пуговицы на рубашке.

— О-о-о, я согласен.

— Никто твоего согласия не спрашивает.

Она распахнула рубашку, сняла её и кинула на спинку стула. Достала из пакета свёрток и в миг развернула.

— Посмотри, какую майку тебе купила. Она с эффектом рваного шика. Наклоняй голову.

Он наклонился, она накинула майку ему на голову, аккуратно одела, продела руки в проймы, расправила, поглаживая ткань по животу.

— Аллах, это не майка, а одни дырочки.

— Мне очень нравится, тебе идёт. Ты такой у меня мясной.

Она провела руками по его бицепсам и сжала их.

— Не мясной, а накачанный. Что за выражение, Эврим? Я что, баран?

— Нет, тебе правда очень идёт этот деструктивный люкс. И знаешь, что ещё в ней мне нравится? Сколько бы я у тебя её ни таскала, по ней никогда не определишь, сколько носила. У неё всегда будет потрёпанный, небрежный вид.

Он улыбнулся, быстро одной рукой обхватил её за талию и прижал к себе. Она выгнулась, а он чмокнул её в нос.

— Не нападай на меня без разрешения.

— Когда же ты меня окончательно простишь?

— Не знаю. — Она серьёзно посмотрела на него. — У меня до сих пор внутри... обида. Я так весело хотела тебе преподносить подарки, а ты выбил почву из-под ног. Я вот еле сейчас отхожу. Хотела же радоваться и шутить. А теперь я смотрю на эту майку и понимаю, что вижу только, как по тебе прошёлся тот самый сель. Вот такие у меня ассоциации. Разве это хорошо?

— А до этого какие были? Молью поедена?

Эврим хихикнула.

— Так, вторая.

— О, так у меня не одна будет новая майка.

Она вынула следующую, светлую.

— Это конопляный трикотаж. В ней ты будешь просто красавчиком. Почти прозрачная ткань.

Она приложила майку к его груди. Он провёл рукой по ткани.

— Идеальная на жару, очень тонкая. Спасибо, родная моя.

Он тотчас наклонился и поцеловал её в шею, чуть щекотя.

— И как ты божественно пахнешь. Мне правда очень нравится. Но пока всё ещё как хорошая девочка. Hayatım, я так сожалею, что расстроил тебя и что так долго не могу... отогреть тебя. Но я сделаю всё. Можно? Я теперь покажу свой подарок.

— Давай.

Эврим залезла на стол.

Он вытащил свёрток и подошёл к ней.

— Закрой глазки.

— О, это что-то особенное?

— Нет, это просто душевное. Ничего такого.

Он развернул полотенце и набросил ей на плечи, замотал, как куколку, и крепко обнял.

— Можно открывать глаза?

— Да, конечно. Я дарю тебе огромное полотенце. У тебя почему-то нет больших. А мне так нравится заботиться о тебе. Я так люблю тебя вытирать. Я хочу, чтобы ты была с головой закутана. Ты же у меня мерзлячка. Потрогай, какое оно мягкое.

Эврим подняла руки, и полотенце повисло на них.

— Боже, какое оно огромное.

— Я хотел именно очень большое.

— А почему одно? Тебе тоже нужно такое большое.

— Я хотел именно тебе. Посмотри, такого же цвета, как твоя нежная кожа. А если дарить два, то это уже не подарок, а для нас. Я обойдусь, я неприхотливый. Могу вытереться любой тряпочкой, хоть кухонной прихваткой.

— Прихваткой?! — Эврим прыснула.

— Хотя нет, прихватка не годится. Я не смогу... свои бёдра ей обернуть, и ты будешь ко мне приставать.

Она захохотала и приложила полотенце к щеке.

— Такое милое, такое нежное. Такое мягкое. И этот бежево-розоватый цвет правда очень уютно смотрится.

Он тут же запеленал её покрепче, стиснул и стал целовать в губы.

— Не смей, не смей!

— А всё! Твои руки в плену!

Он осыпал поцелуями её лицо.

— Так нечестно, я не разрешаю, прекрати.

— Хорошо, слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа.

— Теперь моя очередь, — она снова спрыгнула вниз.

— Ты такая непоседа. Уже десятый раз прыгаешь, залезаешь, спрыгиваешь. Я тебе говорю, пойдём на диван.

— Ни за что. Вставай передо мной.

Барыш встал. Она принялась расстёгивать ему штаны.

— Ого! Такого я не ожидал.

— Это не то, что ты подумал.

Она расстегнула ширинку и стянула с него брюки.

— Вылезай из них.

Он переступил ногами, а она взяла три маленьких пакетика.

— Из-за твоего ужасного поведения я принимаю решение, что теперь ты будешь спать всегда в трусах.

— Это откуда взялось?

— Потому что я купила тебе очень красивые трусы.

— Спать-то зачем я в них должен?

— Потому что теперь ты будешь получать разрешение на доступ к моему телу.

— Вот это да. Письменное?

— Я ещё не решила.

— И когда это родилось?

— Прямо сейчас. Мне хочется как-то влиять на твоё бешенство. Может быть, через это. — Эврим помотала головой, подняла руки. — Короче, я ничего не знаю. Эта идея пришла мне сейчас. Я её ещё не могу до конца сформулировать.

— Ах-ха-ха-ха, какая ты смешная и милая.

Она развернула первые трусы.

— Смотри.

Барыш засмеялся в голос.

— Это что такое? Что за разъярённая морда тигра на самом важном месте?

— Это полностью отражает твой бешеный характер. Чтобы твой зверь сидел в клетке и не смел рычать на меня.

Барыш широко улыбался, а Эврим уже открывала вторую пару.

— Это совсем другие, они шелковые.

По чёрному фону были рассыпаны мелкие фиолетовые баклажаны.

— Аллах, ты сумасшедшая! Что это за баклажаны?

Он не мог остановить смех.

— Они отражают твой размер. Лучше всего.

Эврим без паузы принялась открывать третью. Там оказались боксеры с принтом из ярко-красных перцев чили.

— А это для подтверждения твоего огня. Ты у меня в постели очень горячий.

Барыш не сдерживался.

— Баклажаны, тигры, перцы. Я даже представить не мог, что ты можешь купить мне такие трусы.

— Представь, как я буду... на съёмках подходить к тебе, смотреть и говорить: баклажан, перец, тигр? И это будет означать твоё настроение сегодня. И никто не будет понимать.

— Как — никто? Все сразу поймут. О чём ты говоришь?

— С чего бы? Может быть, я предлагаю на обед поесть баклажанов с острым перцем и антрекот из тигра?

Они рассмеялись хором.

— А ты будешь на меня примерять эти трусы?

— Конечно, примерю. Выбирай, какие.

— Хочу вот эти шелковые, с баклажанами.

— Боже, как это весело. — Эврим смеялась. — «Хочу баклажанов».

Она стянула с него трусы. Он довольно стоял.

— Просовывай ноги.

Она натянула на него трусы.

— И всё? — он моляще посмотрел на неё. — А что ты хотел?

— Ты даже не дотронулась.

Тогда она поверх трусов положила руку на его член.

— Он, конечно, ни в чём не виноват. У его хозяина просто ужасный характер. Из-за этого он будет тоже страдать.

Убрала руку и одёрнула майку.

— Какой ты у меня красивый. Эта графитовая майка, эти трусы — всё так сочетается. Я в восторге.

— Я тоже! — Он повернулся к столу и налил виски. — Я очень хочу украсть тебя в спальню.

— Нет, нет, ещё раз нет.

— Аллах, ладно, буду дальше вымаливать прощение. Хочешь, снова встану на колени?

— Нет. Этот аттракцион уже закончился.

— Почему ты так сказала? Аттракцион?

— Неправильно выразилась. Меня правда это очень тронуло. Но зачем два раза?

— Хорошо, что мне сделать?

— Я не знаю, сам думай. Потому что... у меня правда до сих пор внутри обида. Я не играю.

— Наливаю тебе ещё немного вина?

— Да-да, наливай. Может, попробуем одну шоколадку?

— С удовольствием тебя накормлю.

Барыш поднял бокал, чокнулся с ней и проникновенно произнёс:

— Эврим, любимая, я так благодарен тебе за то, что ты со мной. За твою любовь, нежность, понимание, искренность, заботу и ласку. Я сделаю всё, чтобы никогда не огорчать тебя. И чтобы ты всегда была... с лучезарной улыбкой на лице.

Он наклонился и поцеловал её в губы. Она уже явно смягчилась. Он развернул шоколадку и поднёс к её губам. Она откусила и блаженно закрыла глаза.

— Какой вкусный... Тает... Так приятно.

Барыш тоже попробовал кусочек.

— Любовь моя, ты можешь довериться мне?

Она взглянула на него.

— Пожалуйста, нам сейчас нужно в спальню. Мы должны залечить свои раны. Я безумно хочу тебя. Не сопротивляйся. Позволь унести тебя.

Эврим опустила глаза.

— Эта близость исцелит нас. Ты не пожалеешь, что уступила мне? Прошу тебя.

Она не поднимала головы. Барыш уловил в её молчании согласие. Взял её за обе руки и медленно направился к спальне.

— А у меня ещё подарок, — прошептала она.

— Потом... всё потом. У меня тоже остались.

Он завёл её в комнату.

Хрустальная ваза

Он взял её за плечи, провёл ладонями по рукам, опустился ниже, ухватился за край платья и потянул вверх. Ткань соскользнула, и она осталась перед ним в одних трусах. Он нежно провёл по груди, обводя пальцами соски, затем по животу. Запустил руки с боков под трусы, сжал ягодицы и посмотрел на неё. Она — на него. Потом аккуратно стянул с неё трусы, присел и поцеловал в живот. Долго, не отпуская, будто прислушиваясь к её состоянию.

— Ложись, — тихо сказал он.

Она опустилась на постель. Он снял майку и лёг рядом. И начал целовать, ласкать: плечи, ключицы, шею, снова грудь, живот. Рукой скользнул ниже, провёл по внутренней стороне бедра и осторожно отодвинул одну ногу. У самого сгиба провёл неторопливо пальцем, потом снова поднялся к груди. Опять стал возбуждать её, гладить. Затем опустился вниз, раздвинул вторую ногу и медленно провёл пальцами по сокровенным складкам. Почувствовал, что она не такая влажная, как обычно. Мягко раздвинул, чуть-чуть ввёл палец внутрь. Затем едва коснулся клитора — она сразу слегка дёрнулась.

Он навис над ней, захватил её губы, а пальцем не спеша начал её дразнить. Бёдра чуть приподнялись навстречу.

— Aşkım, скажи, что ты хочешь? Как мне сделать?

Она отрицательно помотала головой.

— Что это значит?

— Не задавай вопросов, не хочу отвечать. Ты знаешь, я люблю только так, как ты делаешь. Делай что хочешь.

Он снова поцеловал её в губы, потом в щёку и добрался до уха.

— Ты разрешаешь мне снять трусы? — прошептал едва слышно и увидел, как на её лице появляется улыбка.

Она стукнула одной ногой о кровать. Барыш сразу вспомнил их игру в азбуку Морзе, но не мог понять, что означает удар именно этой ногой.

— Canım, стукни один раз, если да, и два, если нельзя.

Через паузу Эврим ударила один раз.

— Спасибо, hayatım.

Он чуть активнее принялся разогревать её пальцами. Она прогнулась в спине, рот приоткрылся — звуков практически не издавала, только дышала чуть громче. Он снова накрыл её губы своими, чтобы сразу поймать любой звук, и начал делать пальцами движения, которые знал — как она любит. Она согнула ноги в коленях, приподняла бёдра, и он уловил: наконец-то возбуждение пробежало по её телу. Он дразнил её, ощущая, как она намокает.

Он снова приник к её уху:

— Güzelim, я хочу сзади. Можно, я тебя переверну?

Она ударила ногой один раз — достаточно яростно. Он снял с себя трусы, встал на колени и перевернул её, поставив перед собой. Она хотела прижаться грудью к кровати, но он не позволил.

— Нет, стой на руках.

Он зашёл сзади, взял свой член и провёл им по её губам. Затем аккуратно направил в неё. Не торопясь, вошёл до конца, остановился, провёл руками по телу до груди, обхватил её и сжал достаточно сильно. Потом переложил ладони на талию, крепко держа её, и медленно вышел. Сделал паузу и одним резким движением — сильно держа её руками — снова вошёл. Она вскрикнула. Он опять вышел и снова сильно, резко вошёл. Она опять вскрикнула.

— Тебе не больно? — быстро спросил он.

Она носком ударила по кровати, показывая, чтобы продолжал.

Ему хотелось двигаться очень яростно, но он волновался, чтобы ей было комфортно. Схватил одной рукой её хвост, сделал оборот вокруг кисти, так что её голова запрокинулась, и начал резко двигаться. Она сразу закричала — никаких стонов, на каждое его вхождение выкрикивала. Он не позволял ей опустить голову. А второй рукой придерживал её за живот, чувствуя, как напрягаются мышцы. Он не сбавлял темпа и глубины. А она выкрикивала всё громче и громче.

Он ускорился.

Вгоняя резко, глубоко, до предела, он хотел слышать её крик. Она и не сдерживалась, не прятала голоса. Он видел, как её пальцы вцепились в простыни, как мышцы вокруг него начали пульсировать. Контролировать ритм становилось всё сложнее. Но он продолжал вбиваться в неё снова и снова.

Затем отпустил волосы, перехватил её за бёдра и с силой сжал, желая яростно притягивать к себе на каждом толчке, испытывая от этих движений особое удовольствие.

Он не выдержал, и у него вырвалось:

— Эвриим...

И опять, как всегда, он ощутил, что мир состоит сейчас только из неё и него. Их тела, её крики, его громкое дыхание — и всё.

Она выгнулась, протяжно застонала. И он провалился за ней, издав глухой стон. Эврим сделала несколько движений бёдрами, дожимая его до конца. Он уже не мог двигаться.

Ослабил хватку, тяжело дыша, наклонился к её спине, поцеловал, провёл ладонями по бокам и откинулся рядом. Слышал, как она опустилась на живот и вытянула руки. Он положил ладонь на её попу и закрыл глаза.

Где гаснут звёзды

Через несколько минут он повернулся к ней. Она всё так же лежала на животе. Он обнял её и стал медленно разворачивать к себе, положил так, что они оба оказались на боку, прижавшись друг к другу. Одной рукой обнял за плечи, другой начал гладить по спине.

— Любовь моя, скажи что-нибудь. Как ты? Всё хорошо?

Она кивнула.

— Милая, действительно всё хорошо? Почему ты такая тихая?

Она пожала плечами. Он поцеловал её в лоб и хотел поднять голову, чтобы заглянуть в глаза, но она напряглась, не позволила, пряча лицо у него на шее.

— Эврим, милая, что происходит? Я переживаю. Говори что-нибудь. Я что-то сделал не так?

Она снова отрицательно помотала головой.

— Почему ты молчишь? Почему не разговариваешь? Скажи, что мне сделать?

— Пойдём на кухню, — тихо произнесла она.

— Хорошо, любовь моя. У нас же ещё подарки остались.

Они встали. Он надел новую майку и новые трусы, она — обратно своё платье. Он подошёл, обнял её, заглянул в лицо.

— Почему ты опять стала грустной? Что с твоими глазами?

— Идём, — прошептала она, взяла за руку и повела на кухню.

— Я налью тебе немного вина.

— Да.

— Я могу достать ещё один подарок?

— Нет, подожди. Сядь.

— Ты пугаешь меня, Эврим. Присядь хотя бы ко мне на колени.

— Нет, я на стол. На своё место.

Он придвинул стул, сел близко к ней, поставил одну её ногу себе на колено и начал гладить.

— Я знаешь, о чём хотела поговорить? Вот сейчас, когда мы занимались любовью...

Она сделала паузу, посмотрела в потолок, задумалась, рот был приоткрыт.

— Что-то случилось в тот момент?

— Нет-нет, ничего не случилось. Наоборот. Я хочу сказать, что когда мы занимаемся любовью, я чувствую себя особенно. Я настолько тебе доверяю, настолько твоя сила превращается в немыслимую сексуальную энергию. Весь мир выключается. Мне нравится быть слабой, зависимой от тебя, делать то, что ты хочешь, подчиняться. Твое могущество меня заводит. Моя слабость доставляет эйфорию. Я ничего не боюсь. Я уверена, что ты никогда меня не обидишь. И главное — я чувствую, что все твои действия направлены на то, чтобы доставить удовольствие мне. Ты ни о чём не думаешь, только обо мне. Ты настолько вдохновлён и одержим мной, и это передаётся мне, и меня это заводит. Любые твои нововведения, эксперименты — я всего ожидаю с замиранием. Я знаю, что это уносит меня в невообразимый сладостный мир, я испытываю удовольствие, которого никогда не испытывала. Мне так нравится, что ты владеешь мной, что я в каком-то сексуальном плену у тебя, в хорошем смысле. Я полностью растворяюсь в тебе. И хочу только так и никак иначе. Даже сейчас, когда говорю об этом, меня это заводит — даже слова.

Она говорила и ни разу не взглянула на него. Он смотрел на неё не отрываясь и чувствовал, что вся эта речь — только прелюдия к чему-то важному, и внутри у него нарастало напряжение.

Она замолчала, взяла бокал, покрутила и отпила. Он наклонился, прижался губами к её бедру, провёл рукой по второй ноге и хотел нырнуть под платье, но она положила свою руку на его.

— Подожди, я ещё не договорила.

Он понял: это и правда было только вступлением.

— Так вот, это мир, в котором я чувствую себя слабой, а тебя — очень сильным. И повторюсь: мне нравится отдаваться тебе, быть под влиянием твоего доминирования. И даже скажу больше — я готова погрузиться туда ещё глубже, раствориться полностью. Меня это манит и возбуждает.

— Эврим... — начал Барыш.

— Не перебивай меня, — она подняла руку. — Я и так наверняка собьюсь. Но мне это важно сказать. А теперь я хочу вернуться из этого сексуального мира — счастливого, яркого, насыщенного, где зажигаются миллионы звёзд, порхают бабочки, эйфория и эмоциональный взрыв, — в мир обычный. Где мы с тобой: ты мужчина, я женщина. Ты любишь меня, я люблю тебя.

Барыш слушал, и тревога внутри него росла.

— Я хочу рассказать, как я сегодня ощутила себя в этом мире. А потом поняла, что даже не сегодня — вообще. Лежала после того, как мы занимались любовью, и понимала, как потихоньку гаснут эти звёзды, улетают бабочки. И я возвращаюсь. А куда? Туда, где ты напал на меня, обидел, унизил.

— Эврим, я же объяснил...

— Я прошу тебя, ты можешь не перебивать? Я третий раз тебе говорю. Ты думаешь, я не помню, что ты извинялся, что ты вставал на колени? Или я не помню твои слова? Я всё прекрасно помню. Так вот, сейчас я объясню, почему меня это так расстроило и не отпускает. И я с ужасом думаю, сможет ли это отпустить меня когда-нибудь.

Рука Барыша лежала на её икре. Он рефлекторно сжал. Она быстро посмотрела на его руку, и он убрал.

— Так вот, ты приехал сегодня. Злой, обиженный, с претензиями. И накинулся на меня. — Она наконец посмотрела на него. — Ты не задумываясь — а может, и задумываясь — первым делом начал кричать на меня и обвинять. Ты увидел фотографию. А что на ней? Твоя любимая, как ты утверждаешь, женщина.

— Не утверждаю — так и есть, — резко выпалил Барыш.

— Так вот. Ты приехал и налетел на меня. Не на Керема, не на себя — на меня. — Она пальцем указала на него. — Ты не приехал меня защитить. Ты не спросил: «Эврим, что случилось? Почему ты вынуждена была встретиться с ним? Может, тебе нужна моя помощь? Может, тебе нужна моя поддержка? Почему ты оказалась в такой ситуации, что должна с ним встречаться?» Ты напал на меня и сказал: как я могла пойти к нему. А может, у меня была безвыходная ситуация? Может, я оборонялась?

Она перевела дух, с трудом сдерживая слёзы.

— Вы, мужчины, такие. Вы считаете, что вы можете... Он посчитал возможным поехать к моей маме без моего разрешения. Он считает, что если проявляет ко мне интерес — неважно, как к женщине или как к партнёру, — то для меня это комплимент. И я должна быть очень рада. Я же одинокая, я нуждаюсь в мужском внимании. И, наверное, находится на седьмом небе от счастья, что меня хоть кто-то замечает. И вот я иду к нему, чтобы оградить себя, свою семью от него. Объясняю ему прописные истины, которые каждый человек и так обязан понимать: у него нет права без моего согласия делать... — она задумалась, — да ни на что у него нет права. На то, на что я не дала добро. А ты, приехав, не стал кричать: как он посмел? чем он тебя обидел? что сделал? почему тебе пришлось увидеться с ним? Ты набросился на меня.

— Подожди, Эврим...

— Нет, это ты подожди! — строго и жёстко сказала она. — И ты не обвинял себя. Ты не сказал: «Барыш, что я сделал, почему моя любимая женщина вынуждена встречаться с этим человеком?» Ты не стал ругать себя. Ты не подумал, что мне приходится проживать из-за того, что я не могу сказать миру — и в том числе Керему, — что у меня есть любимый мужчина, его зовут Барыш. Что мы счастливы и любим друг друга. И этот Барыш не обрушился на себя за то, что он вступил в отношения, будучи женатым. За то, что он на свою любимую женщину вешает проблемы своего брака, своего развода, так что она боится, что его жена атакует её. А что делает этот сильный любящий Барыш? Он приезжает и предъявляет претензии ей — той самой любимой женщине. Не контролируя ни речь, ни агрессию. И она стоит, испуганная, плачет. А что она сделала? Она просто защищает своё личное пространство от чужих посягательств. Она обороняется от нападения другого мужчины.

У Эврим потекли слёзы. Барыш встал, но она жёстко сказала:

— Сядь!

Он сел.

— Я скажу честно. Всё это — такое потрясение для меня. И оно не проходит, как бы мы не пытались отвлечься вином, подарками и даже сексом. Я не знаю, как мне с этим справиться. И здесь не вопрос — простить или не простить. Я просто не понимаю, как дальше жить. Я не могу внутри себя, в своей голове дать оценку этому всему. Но я понимаю, что это разрушило меня. А может быть, даже убило.

Она провела рукой по лицу, вытирая слёзы.

Барыш сидел в состоянии шока.

Деятельное раскаяние

Барыш медленно встал, налил себе виски и залпом выпил безо льда. Наклонил голову, упираясь руками в стол, и протяжно выдохнул. Подошёл к Эврим, чуть протянул руки вперёд не поднимая, развернув ладони вверх — чтобы она положила свои.

— Пойдём погуляем. Дойдём до моря.

Она провела кончиками пальцев под глазами и посмотрела на него. В его взгляде было столько любви и грусти — вопреки всем её словам. Она положила свои ладони на его, и он помог ей спрыгнуть со стола.

— Возьму полотенце? — он потянулся к подарку.

— Нет, конечно, ты что. Оно такое красивое. На пляж нельзя.

Он не смог удержать улыбку.

Они вышли на улицу. Он держал её за руку, переплетя пальцы. И они пошли молча. Вокруг уже опускались сумерки, и вдалеке угадывалась тонкая линия моря. Они шли медленно. Барыш прервал молчание.

— Я не говорю не потому, что мне нечего сказать, — наконец произнёс он. — Я жду, чтобы мысли улеглись. Не чувства — чувства никуда не денутся. Но мысли... они мешают, они путаются, кричат, перебивают друг друга. Я хочу там, у воды, сказать тебе всё.

Она не ответила. Он только почувствовал, как её пальцы чуть сжали его руку.

Они дошли до моря. Он расстелил на гальке пляжное полотенце, сел, вытянув ноги, и осторожно потянул её за руку, усаживая между своих колен. Она не сопротивлялась, прижалась спиной к его груди, а он обнял её за талию, положив подбородок ей на плечо.

— Очень теплый вечер. И море такое тихое, спокойное, — прошептал он ей на ухо.

И сжал её крепче.

— Мне нужно, чтобы ты была рядом, когда я буду говорить.

Она кивнула, положила руки поверх его.

— Совсем неподвижное море. Как блюдечко, — тихо сказала она, вздохнув.

— Милая, ты сказала очень тяжёлые вещи. Я сейчас скажу тебе, что испытал, когда ты это говорила, и попробую разобрать своё поведение. Не в смысле оправдаться, а именно объяснить. Как так получилось, что я сорвался на тебя? Я увидел эту фотографию — и сразу начался приступ ревности. Ты скажешь, что я взрослый человек и должен сначала включить разум. Но я сразу перестаю быть взрослым. Я становлюсь тем самым юношей с максимализмом. А если честно — просто человеком, который боится потерять. И чтобы не потерять, инстинктивно хватает, давит, требует. Безусловно, у меня не было такого права. Но мне хотелось, правда хотелось, чтобы ты мне объяснила. Я, наверное, как эгоист, в тот момент думал о себе, а не о тебе. Мне сейчас так неприятно и стыдно за себя. Но я не хочу тебе врать и давать ложные толкования своему поведению. Оно такое было — собственническое. Я сейчас говорю — и мне это неприятно: как я дошёл до этого и так обидел тебя. Но ты должна знать одно. Во всём этом нет недоверия к тебе. Это просто помутнение рассудка.

Вот я сейчас говорю, слушаю себя и понимаю, что опять всё не те слова. Но я хочу быть честен с тобой и не приглаживать эту ситуацию, не обелять себя, не делать лучше, чем я есть. Но твои фразы перевернули мой мир, заставили по-другому посмотреть на эту ситуацию. Ведь твой ракурс правильный. Естественно я мечтаю тебя защищать. Ты помнишь, я тебе говорил: давай я с тобой пойду, давай я дам тебе своего адвоката. И в моей голове никак не выстроится, как правильно себя вести, как тебя оберегать, не разрушая и не подводя. И сейчас так хочется сказать, что я люблю тебя, безумно люблю. Но это звучит как оправдание моим поступкам: «раз люблю, значит, всё остальное не важно». Нет, твои претензии очень важны. Я над ними буду ещё долго думать.

Я очень хочу, чтобы ты воспринимала меня как человека, на которого ты всегда можешь не просто опереться, а знать, что он — твой тыл. Ты знаешь, как в этих фильмах говорят: «Я за тебя жизнь готов отдать». Такие громкие слова, но почему-то они напрашиваются в этой ситуации. Я вот тебе говорил, что готов всё бросить. Но какая сложная окружающая нас реальность. Никак не можем сделать того, что хотим. И это опять не снимает с меня вины. Я осознаю, как ранили мои высказывания тебя. Есть же поговорка: «Söz uçar, yazı kalır» (Слово улетает, написанное остаётся). И как теперь тебе забыть, и понять, и простить меня? Но я буду стараться поступками тебе это доказать. И, конечно, я буду уж точно тебя защищать теперь от себя. Мне кажется, я могу на своих ошибках учиться. И знаешь, как в школе сказать: «Я больше так не буду». Но я не просто «не буду» — это будет деятельное раскаяние.

Он говорил быстро, периодически рефлекторно сжимая её.

— Знаешь, отчего мне ещё горько? От того, что в этой ситуации я выбрал себя, а не тебя. Но я тебе обещаю: я всегда буду выбирать тебя. Я предпочёл себя не потому, что так решил, а просто тупая ревность, идиотская, неконтролируемая. Я тебя очень прошу, не делай далеко идущих выводов из этого моего поступка. Ты же знаешь, что я меньше всего на свете хочу обижать тебя. И больше всего на свете хочу защищать. Дай мне шанс, дай нам шанс. Умоляю, не принимай так близко к сердцу. Я не нахожу, наверное, нужных слов, но я не понимаю, что сейчас сказать, чтобы твоя обида ушла. Она такая глубокая, такая осмысленная. А у меня сумбур. Но хочу быть искренним и не прятаться. Я признаю свою вину. Правда.

Он прижался лбом к её щеке.

Мерцание под водой

Она держала его руки в своих — тех самых, что обнимали её. Просидев так несколько минут в тишине, Эврим вдруг сказала:

— Пойдём поплаваем.

— Голые?

— Ну не в одежде же. Мы же не взяли купальников.

— Конечно, пойдём. Никого нет, только мы.

Они встали, разделись и вошли в море.

— Ночью купаться очень приятно — разницы между водой и воздухом почти нет, — произнесла она и поплыла.

Барыш всё ещё был в смятении: он не мог понять, как она отреагировала на его слова. Весь вечер не понимал. Она была какая-то отстранённая, замкнутая в себе, и это пугало его. Он догнал её, обхватил, прижал к себе. Она обвила ногами его торс и посмотрела в глаза. В них не было ничего, кроме мягкого, любящего взгляда.

— Ты скажешь мне что-нибудь, Эврим?

Она откинулась назад, удерживаясь на нём, и начала водить руками по воде.

— Я тоже не знаю, что сказать. Давай просто насладимся этим вечером, этим бархатным морем... Ты знаешь, почему, когда ночью водишь руками в воде, она мерцает, будто в ней звёзды?

— Нет, не знаю. Мне казалось, это просто отражение.

— Ты что, в юности тебя это не поражало?

— Поражало, но я не задумывался.

— Наверное, ты просто не вырос на море. А мы здесь все купались. Меня это ещё в детстве удивило, и потом я интересовалась этим вопросом. Тогда мне казалось, что это морские звёзды так сияют — но их нельзя поймать. Потом думала, что это блики настоящих звёзд. Но почему они не отражаются, пока ты не двигаешь руками? А оказалось — это микроскопические организмы, что-то вроде планктона. Когда движешь руками, эти крошечные существа испытывают стресс и выделяют голубовато-зелёный свет — создаётся ощущение мерцающих звёзд под водой. Представляешь... Попробуй.

Барыш провёл рукой под водой — и вокруг в ней действительно засверкали искры.

— Но нужна именно такая ночь, — продолжала она. — Море должно быть спокойным, без ветра. Удивительно, правда? Мы ничего не видим — эти одноклеточные недоступны нашему глазу. А как они светятся — мы видим. Столько невероятных вещей...

Она задумчиво разводила руками, лежа на спине. Он приподнял её и прижал к себе.

— Я люблю тебя, очень сильно. И не дам погаснуть звёздам в тебе. И бабочек не отпущу.

Он поцеловал её в губы. Она не сопротивлялась. Обняла за шею — и они стали целоваться.

Долго, не торопясь, тёплое тёмное море обволакивало их. Звёздное небо безмолвно сияло сверху. Он держал её так, будто она была самым хрупким и дорогим, что у него есть. Она не отстранялась — мягко отвечала на его нежность.

Через какое-то время он оторвался от её губ, и прижался своим лбом к её.

— Я буду держать тебя так, пока ты не согреешься внутри. Пока не почувствуешь, как я раскаиваюсь, как сожалею. И главное — как люблю тебя.

Она сжимала его шею, пальцы сплелись у него за спиной.

— Я не отпущу, пока ты не поверишь. И это не сейчас, не завтра, не послезавтра. Буду держать столько, сколько надо.

Он снова поцеловал её — бережно, без спешки. Обвил руками, крепко прижал к себе. Она зависла на нём, не издавая ни звука, но он чувствовал: она тает в его руках. Вода мерно покачивала их. Они всё обнимались и не могли отпустить друг друга, будто время для них замерло.