Ловушка для двоих 2

Турецкие слова и выражения, использованные в главе:

Aşkım – Моя любовь

Öcü (Оджю) — Самый точный аналог Бармалея.

Это турецкая «бабайка» или «бука». Им пугают детей: «Придет Оджю и заберет тебя».

Canım – Мой дорогой/милый, моя дорогая/милая

Hayatım — Жизнь моя

Там, где сошли сели

Барыш стоял, а его руки беспомощно висели в воздухе — он не решался прикоснуться. Немного помолчав, он тихо начал:

— Эврим...

Она быстро схватилась за голову, закрывая уши, и, глотая слёзы, закричала:

— Не хочу слышать тебя! Не трогай меня! Ты ужасный человек, ужасный!

Она всхлипывала и мотала головой, снова пытаясь уйти в спальню.

— Не смей ходить за мной! Не смей разговаривать со мной! Не хочу голос твой слышать!

Барыш в два шага догнал её, быстро развернул и крепко прижал к себе. Она стала вырываться и сопротивляться, но он держал её мёртвой хваткой, практически не давая пошевелиться. Она замолчала, только плечи дрожали от плача. Он ладонью прижал её голову к своей груди.

— Эврим, прости меня. Я не знаю, что со мной происходит. Прости, что я был таким грубым. Я правда ехал и не хотел ни о чём спрашивать. Я ведь тоже накупил тебе подарков, мечтал обнять, прижать, поцеловать... Я безумно соскучился. И я не знаю... переступил порог, увидел тебя, и в голове будто помутнение. Не знаю, этот твой партнёр на меня так действует, я не могу себя контролировать и так ужасно реагирую. Прости, aşkım, ты же знаешь, как сильно я тебя люблю. Это не оправдывает мои слова, но я умоляю — не плачь. И прости меня. Ты же знаешь, меньше всего на свете я хочу обидеть тебя. Больше всего я хочу быть рядом. Не плачь, моя красивая. Ты сегодня невероятно красивая. И такая нежная, весёлая была... Прости, идиот я. Не знаю, почему это сводит меня с ума.

Эврим молчала, только изредка содрогалась. Он погладил её по затылку.

— Любовь моя, умоляю, не плачь больше. Я сделаю всё, чтобы твои глазки сияли. Я очень сожалею, что наговорил тебе всё это. Это эмоции, за ними нет смысла.

Он взял её за щёки и приподнял голову, чтобы заглянуть в глаза. Она зажмурилась, не желая смотреть на него.

— Прости меня, милая, умоляю. Хочешь, я встану перед тобой на колени?

Эврим неожиданно утвердительно, едва заметно кивнула. Барыш медленно опустился на одно колено, потом на другое. Провёл руками по её ногам, прижал к себе и уткнулся лбом в её живот, запустив руки под юбку и чувствуя тепло её тела.

— Я обещаю, что буду держать себя в руках. Я не понимаю, почему срываюсь. Но это всё страх. Страх потерять тебя. Страх, что не смогу быть рядом. Прости меня, душа моя.

Он провёл ладонями от бёдер вниз по ногам.

— Мои тоненькие...

— Тоненькие? — вдруг подала голос она. — Некрасивые?

— Самые красивые! Ты что! Очень красивые, просто такие изящные, — он виновато заулыбался. Снова провёл руками вверх к её ягодицам. — Но вот здесь уже не тоненькие...

— Большая? Некрасивая?!

— Очень красивая! Всё в тебе очень красивое.

Она опять глотнула воздух.

— Ты можешь быть таким жестоким... таким бессердечным.

— Это был не я, правда. Кто-то в меня вселился, — он снова крепко прижался к её животу. — Я мчался к тебе, хотел обрадовать... Прости меня. Не уходи никуда, давай всё сначала начнём, как будто я только что приехал.

— Поднимайся, — сказала она немного гнусавым от слёз голосом.

Он встал, снова взял её лицо в ладони и прикоснулся к губам медленно, ласково. Она опять всхлипнула в поцелуй.

— Теперь весь вечер буду некрасивая, с опухшими глазами... Всё из-за тебя.

— Что мне сделать? Хочешь, отнесу в ванную и умою? Или приложим что-то к глазкам? Но они прекрасны, они совсем не опухли.

— Давай ещё поговори, чтобы я опять расплакалась, что у меня некрасивые ноги, ужасная попа и опухшие глаза.

Барыш засмеялся.

— Цепляйся за шею.

Она обняла его. Он подхватил её и понёс на кухню, усадив на стол.

— Давай по порядку. Смотри: у тебя самые роскошные волосы, — он провёл ладонями по её голове. — И такой игривый хвостик сегодня. У тебя самые красивые глаза на свете — бездонные, чёрные. У тебя самые нежные губы и самая лучезарная улыбка. Такой ни у кого нет, только у тебя.

Он провёл по её плечам, взял её кисти и стал целовать каждый пальчик.

— У тебя самые изящные руки. Таких длинных пальцев ни у кого нет.

Он отвёл её руки назад, чтобы она немного отклонилась, и провёл по бедрам.

— У тебя длинные, стройные ноги. Очень красивые. И пальчики на ногах необыкновенно милые.

Он приподнял её ножку в босоножке и поцеловал пальцы.

Затем аккуратно стал приподнимать край платья.

— Не смей поднимать мне платье! — возмутилась она.

— Я хотел поцеловать живот. Мой кругленький животик. Как у паучка...

Она замахнулась, чтобы шутливо треснуть его.

— Сам ты паучок!

Он снова обхватил её за талию.

— Ты простишь меня? Ты будешь любить меня? Я так по тебе соскучился.

— И я... я тоже очень скучала. Я так ждала тебя, так радовалась... А ты такой злой, такой ужасный. Öcü какой-то пришёл. Набросился, оскорблял... Как ты так можешь? Это же невозможно потом стереть из памяти. Эти обидные слова всё равно будут сидеть в голове.

Он стал тереться носом о её шею, вдыхая её запах.

— Canım, не знаю, что сказать в оправдание. Ты просто должна знать — я тебя безумно люблю.

— Сейчас у меня в голове какой-то шум. Я плохо соображаю. — Она села, выпрямившись, и положила руки на виски. — Ты так меня огорошил своим поведением, я уже даже не говорю про слова. Эти жуткие... Я уже плохо соображаю, но понимаю, что это надо ещё долго-долго обсуждать, чтобы разобраться во всём, чтобы понять, чтобы такое не повторялось. Это какой-то ужасный, жуткий стресс.

Барыш сел на стул, положил голову ей на колени и обвил её бёдра руками, обнимая так, словно в этом жесте была вся его любовь и одновременно стыд за то, что он натворил.

— Ты не представляешь, у меня тоже пульс бился в голове. Я пытался, пытался угомонить себя. И вроде мне казалось, когда я подходил к дому, что получится. Но не получилось. Прости, aşkım. Мы всё с тобой обсудим. Я тебе объясню, всё объясню. Я не только тебя люблю, я тебя ещё безумно уважаю. И совершенно не хочу тебя ни оскорблять, ни унижать. Это не к тебе относилось, это к ситуации. И моя вспыльчивость в этот момент...

Она положила руки ему на голову и стала нежно перебирать волосы.

— Знаешь, что ты мне сейчас напомнил? Это когда начинается дождь, а его давно не было. И все так радуются дождю. А потом дождь начинается сильнее. Потом он превращается в ливень. И поднимается сильный ветер. — Она стала медленно массировать ему голову. — И этот ветер начинает гнуть деревья, от них отрываются ветки. И он уже льёт как стена. И начинает размывать землю. И текут уже по дорогам грязные потоки, размывая почву. И в этом потоке, как они называются... сель... уже смешивается грязь, камни, оторванные ветки. Сель не обтекает препятствия, он их сносит. И это всё несётся, смывая всё на своём пути, ломая заборы, унося машины как щепки, а потом уже и снося дома. А там уже люди, которые радовались дождю. А сейчас он их убивает. Вот ты такой сейчас был.

Барыш сильнее вжался лицом в её ноги. Возникла небольшая пауза. Он медленно поднял голову и посмотрел на неё.

— Я подумал и вот что хочу тебе сказать, моя прекрасная женщина. Ты права. Стихийные бедствия — это всегда ужас, беда и боль. И человек перед ними бессилен.

Он перехватил её ладони, поднёс к своим губам и нежно поцеловал.

— Но, Эврим, давай продвинемся дальше. Что потом происходит? Земля, пропитанная этой яростной водой, становится более плодородной. И всё, что устояло, растёт только крепче. Самые красивые цветы в горах распускаются именно там, где сошли эти грязевые лавины, потому что жизнь сильнее и камней, и потоков, и любых бедствий. Помнишь Каппадокию? Там много лет назад всё горело и плавилось от лавы. Земля была мёртвой. А теперь там растут самые стойкие лозы в мире. Мой гнев — это стихийное бедствие.

— Это оправдание?! — возмутилась она, вскинув подбородок.

— Нет, это факт. Подожди, не перебивай. Главное...

— А, я поняла, к чему ты. Главное — спрятаться вовремя и переждать это стихийное бедствие где-то в укромном месте.

— Правильно ты всё говоришь, — он заулыбался. — А потом выйдет солнце, оно всё согреет.

— Боже, от скромности ты не умрёшь. Ты же намекаешь, что этим солнцем будешь ты, — она неодобрительно покачала головой.

— Да. Я сам своими руками всё исправлю. И на этой земле всё будет цвести и благоухать. А это — ты, моя любовь. Ты будешь цвести и благоухать. Главное, чтобы ты мне дала шанс.

Он перевернул её руки и поцеловал каждый палец, не отрывая от неё любящего взгляда.

— Ты сейчас, мне кажется, хитришь, Барыш.

— Никогда. Это мне не свойственно. Я искренне верю в то, что говорю.

— Ты меня запутал.

— Я тебя запутал, я тебя и распутаю. И знаешь что? Я сейчас принесу пакеты. Я тебе привёз необыкновенное вино.

Антракт. Вздох. Маленькое затишье

Он быстро встал, принёс свои два больших пакета и достал две бутылки.

— Смотри, это очень элитное вино. Одно красное — Kayra Vintage — Öküzgözü (Кайра Винтаж — Бычий глаз). И как ты любишь — оно не тяжёлое. Оно славится ярким ароматом ягод: спелой вишни, малины, граната и лёгких специй. И очень свежее. Потому что я понял: тебе не очень заходят эти танины, вина, от которых вяжет рот.

— Да, правда, мне тяжело их пить.

— Это очень благородное, истинно турецкое и очень изысканное вино.

— Название «Бычий глаз» мне не нравится, — чуть скривилась Эврим.

— Виноделы назвали его так, потому что ягоды такие же огромные и бездонные, как глаза... — замолчал, всматриваясь в неё, — как твои глаза, когда ты на меня сердишься. Потом посмотришь на цвет этого вина. Глубокий, тёмный, живой.

Он достал вторую бутылку.

— А второе — белое. Kavaklıdere — Cotes d'Avanos, Narince (Каваклыдере — Склоны Аваноса, Изящная). Этот виноград растёт именно на вулканических почвах Каппадокии. Это вино вообще считается белым золотом Турции. Его долго выдерживают в дубовых бочках, и оно имеет богатый маслянистый вкус с нотками цитруса, ванили. Но всё равно остаётся очень свежим и утончённым. Мне кажется, тебе должно очень понравиться.

Эврим взяла бутылку, покрутила.

— «Изящная»... такое название винограда мне нравится. Я скоро стану специалистом по вину, — и улыбнулась.

— Наконец-то улыбка на твоём прекрасном личике.

Он опять наклонился и поцеловал её коленки.

— Милая, родная моя. Ты такая заботливая. Купила мне виски, стакан. Мне, кстати, очень нравятся именно квадратные стаканы. Ты даже не спрашивала, а купила именно тот. Их же много всяких, а мне именно такие нравятся. Сиди, не шевелись. Я открою вино. Какое ты хочешь?

— Белое! Каппадокию я не забуду никогда!

— И налью себе виски.

— Нет-нет, я сейчас быстро ещё нарежу... — Она спрыгнула мгновенно. — Нам дощечку с закусками. Ты же миллион вкусностей накупил... — потом замялась. — Не ты, а писатель... одних всяких вкусных сыров десяток.

— Отлично. Знаешь, порежь вонючего сыра.

Эврим захохотала.

— Вонючего?

— Да. С плесенью. Как его ещё назвать?

— Я всех разных нарежу. Виноград есть. Оливки. Какую-нибудь мясную нарезку.

— Hayatım, смотри, что у меня ещё есть.

Эврим уже суетилась, быстро всё доставая из холодильника.

— Огромная коробка с шоколадом. Здесь чего только нет, посмотри.

Она подошла и схватила коробку.

— Зачем ты это накупил? Ты хочешь, чтобы я была толстая и не проходила в дверь? Ты же знаешь, как я люблю сладкое. Нельзя это покупать.

— Я буду по одной маленькой шоколадочке тебя кормить утром и вечером.

— Не знаю, не знаю...

Эврим поставила доску с закусками на стол.

— Ты так ловко и быстро это подаёшь, и так красиво. Вроде небрежно, а всё выглядит очень элегантно.

Он подвинул к ней бокал с белым вином и поднял свой.

— Моя дорогая. Смотри, что я хочу предложить. Конечно же, выпить за нашу любовь. И пусть мы растём в этой любви. Вот меня обуял гнев, и в какой-то момент я так расстроился. И не знал, что делать. И у меня были мысли: ехать, не ехать, обидеться... Как быть? Но я понял, что я должен приехать к тебе, посмотреть тебе в глаза и всё с тобой обсудить.

Эврим посмотрела на него с укором.

— Ох, сейчас выпьем и ещё потом поговорим об этом. Мне недостаточно.

— И ты, ты, моя милая, никуда не убежала. И разговариваешь сейчас со мной. И готова дальше разговаривать. Мы сможем разобраться со всем, только если будем рядом. И тогда вместе мы всё преодолеем и всё переживём. И будем счастливы. Я люблю тебя! Очень сильно люблю.

Он чокнулся. Эврим хотела сделать глоток, но Барыш её остановил.

— Не спеши.

Он мягко взял её руку вместе с бокалом и поднял вверх, в сторону окна.

— Раз ты у меня становишься специалистом по вину, давай расскажу, как правильно пробовать. Всё-таки это особое вино. Сначала просто посмотрим на него.

Он слегка наклонил бокал.

— Видишь эти разводы? Их называют «ножками». Чем медленнее они стекают, тем богаче и плотнее вино. Смотри, как они не хотят отпускать стекло.

Эврим внимательно смотрела, а он быстро чмокнул её в щёку.

— Так же, как я никогда тебя не отпущу.

Она укоризненно зыркнула на него.

— Теперь будем раскручивать его слегка по кругу. Вино должно проснуться, смешаться с воздухом, чтобы отдать нам всё, что в нём спрятано.

Эврим с интересом смотрела.

— А теперь «первый нос».

— Боже, сколько же у вас всяких названий. Ножки, первый нос. Что за нос?

— Просто вдохни у самого края.

Она закрыла глаза и послушно вдохнула аромат.

— Что чувствуешь?

— Немного цитруса... — задумчиво произнесла она. — Ваниль и ещё какие-то запахи. Я не могу разобрать. Вернее, я их чувствую, но не могу дать название.

— Это солнце Каппадокии. Это именно этот запах. А теперь сделай маленький глоток. Но не глотай сразу. Подержи на языке, покатай.

Эврим отпила.

— Теперь проглоти и попробуй чуть-чуть вдохнуть сквозь зубы, именно через рот. И ты почувствуешь раскрывшийся букет. Он будет более обильный. Что ощущаешь?

— Не знаю... запах каких-то диких трав, что ли? Мёд?

— Новые ароматы?

— Да, да, новые. Очень вкусное. Мне нравится.

Она сделала ещё один глоток и поставила бокал.

— Я рад. А ты мне не хочешь ничего сказать? — вопросительно наклонил голову и заглянул ей в лицо Барыш.

Она поняла, на что он намекает, и улыбнулась.

— Нет, у меня больше нет к тебе вопросов по вину, и сказать я больше ничего не хочу.

— Эврим! Быстро говори!

Она засмеялась, плюхнулась опять на стол и стала болтать ногами.

— Я не понимаю, о чём ты. Что ты хочешь услышать?

Барыш молчал, сдвинув брови.

Обиженная и любящая

— Ладно, ладно, я не могу быть такой вредной, как ты, долго. — Она чуть прищурилась и пристально посмотрела на него. — Во мне сейчас борются две Эврим. Одна, которая очень соскучилась, очень ждала и очень любит.

— Вторая? — без поддельного интереса быстро спросил Барыш.

— Вторая — грустная и обиженная и не хочет прощать, потому что услышала очень обидные слова. Она тоже ждала праздника, подарков, любви, а получила слёзы и разбитое сердце.

Барыш вздохнул и опустил взгляд.

— Ты можешь пересесть ко мне на колени?

— Нет, ни за что. Обе Эврим не хотят сейчас, чтобы ты до них дотрагивался и целовал. И скорее всего, ты вообще будешь спать на диване в гостиной. Ты будешь наказан.

— Я наказан?

— А что такое? Ты не можешь быть наказан? Ты что, псих сумасшедший? Как ты мог так испугать меня? Разбить телефон, орать? Ты сейчас меня отвлёк этим вином, но внутри меня всё равно этот глубокий шок остался.

Барыш вздохнул, налил себе ещё виски, встал, достал два кусочка льда и бросил в бокал. Сделал несколько движений, чтобы холод от льда передался виски, и одним глотком осушил. Закрыл один глаз, потом выдохнул.

— Что тебе дать? Оливку, виноград, сыр?

Барыш пальцем показал на сыр с синей плесенью. Эврим быстро взяла кусочек и поднесла к его рту. Он открыл и захватил кусочек сразу вместе с её пальцами, нежно задержав их у себя.

— Хоть так мне достался кусочек любимого тела.

Она убрала руку. Барыш прошёлся по кухне, проводя рукой по затылку.

— Давай тебе объясню. Всё, что думаю и чувствую. Ты права, видимо, предыдущего было недостаточно. Тебя, конечно, обидели слова про двойную жизнь, но я совсем не думал и никогда так не думаю, что ты как женщина можешь вести двойную жизнь. Я совсем другое имел в виду. А ты... зачем ты всегда все слова воспринимаешь в оскорбительном смысле? Я имел в виду, что ты имеешь жизнь, о которой я ничего не знаю. Ты мне не рассказала, что у тебя есть планы встретиться с ним, обсудить работу.

— Да я боюсь тебе рассказывать. Ты так всегда бурно реагируешь, не можешь это слушать, сразу начинаешь ругаться, обзываться. Я правда хотела с ним очертить границы и сказать, что у нас ничего, кроме спектакля, не связывает, и что у него нет права выстраивать за моей спиной какие-то отношения с моей мамой, навещать её.

— Я это понял, Эврим. Я сейчас не об этом. Вот я не имею никакой другой жизни. Вся моя жизнь — это ты. И всё, что со мной происходит, когда тебя нет рядом, я тебе рассказываю. И о том, что собираюсь делать, — тоже. Я не говорю, что так же должна поступать ты, но так сильно, как я люблю тебя, я никого никогда в жизни не любил. И всё, что я сейчас проживаю, эти эмоции — всё это для меня впервые. Я ко многому не готов. Каждый раз, когда я вижу или слышу о тебе и о нём, меня накрывает ревность. Я сам не понимаю, что это такое, и не могу это контролировать. Когда мне Айше показала ваше фото...

У Эврим округлились глаза.

— Айше показала?!

— Да, да, именно она увидела в интернете эту фотографию. У меня всё внутри похолодело. Я не могу тебе описать словами, но в этот момент как будто на несколько секунд всё остановилось. А потом резко бросило в жар — и воздуха стало не хватать, понимаешь?

— Ну почему с тобой это происходит? Ты же понимаешь, что... — растерянно произнесла Эврим. — Я люблю тебя.

— Эврим, но мы с тобой оба прекрасно понимаем, что Керем к тебе относится как к женщине и ты его в этом ракурсе интересуешь. И только в этом.

— Ты ошибаешься, Барыш.

— В смысле, ошибаюсь? Ты хочешь сказать, что он встречается с тобой, потому что его интересуют какие-то рабочие моменты?

Эврим соскочила со стола, подошла к нему и взяла за руку.

— Ты не поверишь, именно эти моменты его интересуют.

Барыш сдвинул брови.

— В смысле?

— Я тебе потом всё расскажу, какую он ахинею несёт. Ты не представляешь, насколько для него важен успех спектакля. И что он готов делать, лишь бы спектакль был на слуху, о нём говорили. Я даже представить не могла, что бывает столько всяких ухищрений ради успеха. Только давай сейчас не будем об этом говорить, не хочу о нём. Я хочу дальше поговорить о нас.

Барыш слегка растерялся и медленно произнёс:

— Ты его как женщина не интересуешь?

— Не совсем... конечно, в каком-то аспекте интересую, но это точно не единственное и, по-моему, даже не главное. Но это сейчас не имеет значения. Я хочу о тебе и о себе разговаривать. Не могу, надоел он.

— А как он мне надоел, ты себе и представить не можешь. — Барыш подошёл и снова налил себе виски. — Хорошо, вернёмся к нам. Итак, я повторю: я никогда так сильно не любил. И мне хочется рядом с тобой быть мужчиной сильным и огородить тебя от всего. Сколько раз ты мне сказала, что ты боишься? Боишься всего. Что я не получу быстро развода, что будет, когда мы вернёмся в Стамбул и нам надо скрываться. Ты боишься журналистов, огласки наших отношений. Боишься потерять работу. Боишься реакции Айше. Я постоянно думаю, как тебя защитить от этого всего.

Он провёл рукой по собственному лицу, словно пытаясь стереть напряжение, и шумно выдохнул.

— Честно? Мне наплевать на всё. Я могу всё бросить. Мне всё равно, что скажут, и уехать куда-нибудь далеко жить с тобой. На нормальную жизнь денег хватит. Но я вижу, что ты не согласишься на такое. Ты хочешь работать, ты хочешь успеха, признания, оваций. Ты сейчас на пике своей карьеры. Ведь я прав? Скажи.

Эврим кивнула. В её взгляде было и удивление, и попытка понять, о чём он говорит.

— Ты всего этого заслуживаешь. И пусть весь мир будет у твоих ног и восхищается твоим талантом. К твоему успеху у меня нет ревности. Я в числе твоих поклонников. А мне нужна только ты. — Он положил ладонь на её лицо. — Но пока никак не получается соединить всё то, что хочешь ты, и всё, что хочу я. Это сложный клубок. Я должен развестись и никому не рассказать о тебе, не подвести тебя, сохранить нашу работу, не дать тебе бояться за наше будущее. Ты не представляешь, какие у меня неприятные разговоры были с Айше. Она вцепилась и категорически не хочет развода. Я не хотел тебе это говорить, надеялся, что уговорю, но уже чувствую: скрывать бессмысленно. Она говорит ужасные вещи, угрожает. И знаешь, что самое главное? — Он усмехнулся. — Она не верит, что я способен кого-то полюбить. Говорит, что это дурь и блажь у меня в голове. А если у меня кто-то есть, то это какая-то молодая вертихвостка, падкая на деньги и мою известность.

— Оф! Я так и думала, что так будет, — вздохнула Эврим.

— Но ты слышишь меня, любовь моя? Не обижайся на слова про закулисную жизнь. Они звучат двусмысленно, но я имел в виду, что...

Эврим положила пальцы ему на губы.

— Я всё поняла, больше не повторяй. Мне что-то так грустно стало, — она прижалась к нему, — что ты так можешь страдать от этих идиотских фотографий. Я не знаю, как они попадают в эту сеть. И я не видела, чтобы нас кто-то фотографировал.

— Эврим, разве в этом вопрос? Вопрос не в том, увидел я или не увидел эти фотографии, а в том, что я не могу видеть тебя рядом с ним.

Она подняла голову и посмотрела грустным, искренним взглядом.

— Давай я теперь буду как ты и скажу ободряющие слова. Мы справимся, правда! Мы сможем всё это преодолеть. Мы будем любить друг друга и помогать друг другу. — Она уткнулась лбом ему в грудь. — Ох, у меня сейчас ощущение, что нам по двадцать лет. И мы так безмятежно верим во всё — что справимся, а всё потому, что у нас нет жизненного опыта, и всё кажется таким радужным. Я люблю тебя, ты любишь меня, и весь мир подождёт.

— Пусть будет так, — возразил Барыш. — Мне безумно нравится эта наивность, которая сейчас у нас живёт. Можем мы хоть в каком-то моменте позволить себе быть счастливыми и не думать ежесекундно о тех сложностях, которые нас ждут? А может, мне... первая Эврим разрешит поцеловать её?

— Разрешит.

И она снова подняла голову. Он взял её за шею и прильнул к её губам.

Он прикоснулся осторожно, с той особой нежностью, какую умел дарить только он. Его губы были такими тёплыми. Но с каждым мгновением поцелуй становился всё глубже, всё увереннее.

Она обхватила его, слегка вцепившись пальцами в спину, отвечая на усиливающийся поцелуй.

Его рука скользнула ей на затылок, будто он боялся, что она отстранится. Другой гладил её по спине.

Барыш оторвался на секунду, заглянул в её глаза — тёплые, масляные, полные того, что не передать словами.

— Три дня... Это так много.

И снова припал к её губам — уже не сдерживаясь, жадно засасывая, перехватывая её лицо ладонями. Не отпуская. Она тоже сжимала его. Их языки сплетались и расплетались, руки блуждали по телам. Они задыхались — и не хотели останавливаться.

Хорошая девочка становится плохой

Good Girl Gone Bad

Его руки скользнули ниже, на бёдра, потянулись под край платья. Он провёл ладонью по ягодицам, по животу, хотел опустить пальцы под ткань трусов. Она перехватила их — мягко, но твёрдо.

— Такого я не разрешаю. Я позволила поцеловать, но не более. Ты должен растопить моё сердце. Очаровать меня.

— Э-э-эх... а я думал, уже... — Он замер, уткнулся лбом в её плечо и шумно выдохнул.

— Нет. Ты только на мою грусть наложил свою грусть. Я теперь ещё и за тебя расстраиваюсь. Но! — она подняла палец. — Это всё равно не повод так бесноваться.

— Хорошо! — Он взглянул на неё и подмигнул. — Тогда давай я буду тебя ругать.

Он взял бутылку вина и налил ей в бокал.

— Что это значит? Ругать меня?

— За твоё хулиганское поведение.

— Когда? Какое? — возмутилась Эврим. — Опять ругать? Ты что? Я сказала: ты должен смягчить моё сердце. Завоевать меня. А ты что?

— Canım, может, пойдём в гостиную, на диван?

— Ни за что. Я буду сидеть здесь, на столе. Мне нравится. А ты — на стуле. На диване ты ещё сегодня ночью успеешь выспаться. — Она засмеялась. — Так за что ты меня ругать собрался?

— За ваш поход в бар.

Эврим схватилась за лицо, закинула голову и рассмеялась.

— Ну наконец-то дошли до главного! Что тебе не понравилось? Фотографии? Видео, которые тебе присылали?

Она вспомнила, как всё это было, и веселилась.

— Что смешного?! Я на яхте страдаю, скучаю, и вдруг на меня сыплется этот контент. Ты можешь, когда меня нет, вести себя иначе?

— Как — иначе?

— Дома, с книжкой. Лежать на кровати и ждать своего любимого.

— Ах-ха-ха-ха! Не могу. Такого не жди от меня никогда. Тебе не понравились видео, фото? Я очень старалась для тебя, позировала.

— Та-а-ак... У меня в связи с твоим поведением есть для тебя подарок.

— Какой?

— Сейчас увидишь. Он полностью соответствует тебе.

Он достал маленький красивый пакетик.

— Смотри, открывай.

Эврим схватила его и достала упаковку.

— Вай! Kilian! Я очень хотела попробовать этот аромат. Боже! Боже!

Она отпила вино, поставила бокал на стол и принялась разрывать упаковку. Внутри оказалась красивая белая металлическая коробочка, инкрустированная золотой змеёй.

— Боже, как красиво сделано! Это же маленький клатч! — Она повертела коробочку в руках. — Ой, какой же ты у меня... ещё и Extreme версию! Всегда всё самое лучшее.

— Мне кажется, это название отражает тебя, Эврим. Good Girl Gone Bad — «Хорошая девочка становится плохой». Я даже не думал, что духи могут так называться. Давай пробовать.

Она подняла руку высоко вверх и распылила аромат, будто дождь, сверху.

— Ах, какой прекрасный... Нежный цветочный запах жасмина, розы...

— Меня больше интересует, что будет происходить дальше. Мне сказали, что аромат поменяется. Мне разрешено хотя бы понюхать тебя?

— Да, нюхай, конечно.

Барыш наклонился к ней, чуть касаясь, провёл носом по её щеке.

— Мне сказали, что ты скоро начнёшь пахнуть табаком и алкоголем.

Эврим опять засмеялась.

— Не только. Ещё и чем-то порочным. Я интересовалась этим ароматом. Там будет наркотическая тубероза — она придаст оттенок притягательный и опасный. — Она сверкнула глазами. — Как будто хорошая девочка окунулась в грех с головой.

— Вот как раз Эркан мне и присылал тот момент, когда Good Girl исчезает.

— Барыш, скажи, тебе нравится аромат?

— Нравится.

— Что так сухо?

— Меня не подпускают, и я страдаю.

Она опять рассмеялась, взяла лаковую коробочку, погладила рукой.

— Какое же всё красивое... У известных брендов невероятная эстетика.

— А ты знаешь... этот Kilian — он известный потомок. У него фамилия Хеннесси. Он наследник коньячного дома Хеннесси.

— Да ты что? Нет, не знала.

— Вот мне сегодня рассказали. Поэтому у него с младенчества через молоко матери впитана эта высочайшая эстетическая планка.

Она протянула ему руку.

— Хорошо, можешь поцеловать. Этот подарок мне очень понравился. Огромное тебе спасибо.

Он элегантно взял её ладонь, нежно поцеловал и, не отпуская руки, медленно стал подниматься языком вверх.

Она тоже женщина

Он дошёл до сгиба и там прикоснулся губами. Эврим почувствовала, как тепло разливается по телу. Она слегка прикрыла глаза, отдаваясь этому мгновению.

Он провёл языком обратно вниз, до самой кисти, коснулся губами ладони и прильнул щекой.

— Давай потанцуем, — тихо произнёс он.

— Хорошо. Ты хитро придумал, как до меня дотронуться.

Улыбка расплылась на его лице. Она взяла телефон, быстро выбрала мелодию и переключила на колонку. Он взял её за руку и повёл в гостиную. Она положила руки ему на плечи, а он обнял за талию, коснулся лбом её лба. И они медленно задвигались, глядя в глаза.

— Как же мне хорошо с тобой, милая.

Эврим улыбалась ему глазами. Они плавно переступали в такт музыке. Его руки снова начали блуждать по её спине, потом опустились ниже, и он опять чуть приподнял платье, запустив ладонь под подол.

— Вот ты говоришь, что сходишь с ума, ревнуешь и не можешь себя сдержать. И ты пугаешь меня. Уже не первый раз. Ты помнишь, как ты ужасно со мной разговаривал? Как Джокер. Сейчас ты хотя бы рядом, я вижу тебя. А тогда мне было так страшно. Знаешь, от чего? Я не понимала, кто на том конце телефона, что это за человек. Чужой, злой, беспощадный. А ещё я боялась, что ты в таком состоянии. Я же понимала, что ты на самом деле не такой. Но с тобой происходит что-то немыслимое, а я не знаю, что делать. Только эта агрессия. И мысли — я вообще его знаю?

— Прости меня, — он прижал её крепче к себе. — Я буду работать над собой, но пока этот процесс плохо мне подчиняется.

— Тебе кажется, что ревнуешь только ты?

Он взял её за руку, два раза прокрутил, а потом снова притянул к себе.

— Тебе кажется, меня не волнует, целует ли она тебя когда-нибудь? Прикасается ли к тебе? Я не думаю об этом... вернее, стараюсь не думать. Но она же тоже женщина и рядом с тобой. Меня мучает мысль, где ты спишь...

— Эврим, не смей, даже не смей так думать! Эти два дня я спал в общей каюте на диване. Я даже представить не могу, что могу дотронуться до кого-то, кроме тебя.

— Ты хочешь, чтобы я всё это принимала и не реагировала? Я брату показывала твоё видео с ней, где вы едете на лодке, и тоже плакала.

Он прижал её голову к себе.

— Прости. Но это правда, сын попросил.

— Да неважно: сегодня сын попросил, завтра сват, брат. Просто ты не со мной. А ты там где-то с ней. И ты не посчитал нужным отказать. То есть пожертвовал мной в этой ситуации. Ты же knew, что мне будет больно, неприятно. Я не хочу соперничать с твоим сыном, например. Но ты всегда предлагаешь мне понять тебя. А мне иногда кажется, что ты не задумываешься, что испытываю я в эти моменты. Ты всё время так отмахиваешься: «Это ерунда, ничего не значит». А всё имеет значение, если оно ранит.

Барыш тяжело вздохнул.

— Аллах, как бы сделать так, чтобы развестись и никогда с тобой не расставаться? Вся эта ситуация мучает меня точно так же. Я не могу с ней находиться ни одной секунды. — Он снова стиснул её в объятиях. — Я тебя очень сильно люблю.

— Ох... — Она приникла к его груди и положила руки ему на лопатки.

— А у меня ещё подарки будут? — решил переключиться Барыш.

Она резко подняла голову. В глазах заиграл огонёк.

— Конечно, будут!

Схватила его за руку и потащила на кухню.