OUT OF THE GAME ||| 18+

Райдер

— Мы вообще-то братья.

Мне кажется, что я забыл, как правильно дышать, ощущение, что из коридора забрали весь кислород, оставив лишь ядовитый газ, который уже проник под самые рёбра.

— Что вы сказали? – переспрашивает один из журналистов, но мне крайне тяжело различить их голоса.

Перед глазами плывёт картинка, чувствую, что наши плечи с братом, за долгое время, соприкоснулись, и он щипает меня за спину, чтобы я пришёл в себя. Не помогает. Боли не чувствую, тело онемело, покрывшись маленькими иглами, что проникают под самую кожу.

— Вы родные братья?

Новый вопрос возвращает меня в реальность из собственного омута. Перевожу взгляд с Лиама, который весь уже побледнел и, кажется, лишился дара речи. Пытаюсь поймать фокус, сосредоточиться и взять ситуацию под контроль, чтобы не сделать хуже.

Хотя, куда ещё хуже?

— Он имел ввиду братья по команде, – хриплым голосом, пытаясь откашляться, формирую первую мысль, что приходит мне в голову. — Мы так друг друга зовём.

— Ты и есть старший сын Ривза? – микрофон тыкают мне прямо в рот, из-за чего морщусь, отклоняясь назад.

— Нет, я не настолько красив, как Джеймс, – отшучиваюсь, после чего кладу ладонь на плечо брата, толкая его вперед. — Мы закончили.

Хуже шутки в своей жизни я ещё не придумывал.

— Подождите! – вслед кричат репортеры, пытаясь нас догнать.

Железная дверь с глухим звоном захлопывается за нашими спинами, окончательно отрезая голоса журналистов. Я тут же прислоняюсь к ней спиной, чувствуя холод металла даже через ткань майки. Воздуха по-прежнему не хватает. Делаю глубокий вдох, потом ещё один, но легче не становится. Сердце продолжает колотиться уже в горле, а мысли несутся с такой скоростью, что я не успеваю ухватиться хотя бы за одну из них.

Лиам остаётся стоять в нескольких шагах напротив. Он не произносит ни слова, только беспокойно переминается с ноги на ногу, то сжимает пальцы в кулаки, то тут же разжимает их обратно. На несколько секунд поднимает на меня взгляд, но почти сразу отводит его в сторону, принимаясь нервно теребить край футболки. Делает шаг ко мне, собираясь что-то сказать, однако тут же останавливается, будто не имеет на это права.

Он выглядит потерянным и испуганным.

А я продолжаю молча смотреть на него, пытаясь понять, что делать дальше. Хотя ответ очевиден. Ничего. Потому что сделать уже ничего нельзя. Вряд ли они поверили в этот бред про «братьев по команде». Мы слишком естественно отреагировали. Слишком быстро начали оправдываться. Слишком заметно растерялись. Любой нормальный журналист после такого почувствует, что зацепился за что-то настоящее, и уже не отпустит эту тему. Теперь они начнут копать. Поднимут старые интервью, фотографии, архивы, сопоставят даты, фамилии, любые мелочи, которые раньше никому не казались важными. Им больше не нужно искать историю вслепую. Лиам только что случайно указал им направление, а дальше они сделают всё сами.

И сколько бы я сейчас ни пытался придумать выход, его попросту нет. Потому что некоторые ошибки нельзя исправить, их можно только ждать, пока последствия сами тебя догонят.

Я никогда не собирался хранить это в тайне до конца жизни. Всему должно было прийти своё время. У меня был незамысловатый план, который я вынашивал в своём сознании долгое время:

Сначала я хотел закончить то, что начал ещё много лет назад – построить карьеру под фамилией Райдер, а не под Ривз.

Выйти на международный уровень, чтобы засветиться перед скаутами.

Поступить в Бостон.

Стать капитаном.

Выйти на драфт и быть выбранным в первом раунде, и неважно под каким номером, главное первые 32 места, но здесь перевыполнил задуманное.

Подписать контракт с «Монреалем» и стать их официальным игроком.

Доказать всем, а главное самому себе, что способен пройти этот путь без чужой фамилии за спиной.

И только потом самому рассказать правду. Тогда уже никто не смог бы сказать, что все мои достижения принадлежали не мне, а имени отца. До этого момента оставался всего один шаг. Один чёртов шаг. Мне нужен был лишь один год. Один грёбанный год. Но теперь право выбора у меня отобрали.

— Скажи хоть что-нибудь, – подает голос брат, после чего я перевожу стеклянный и затуманенный взгляд на него.

— Я не знаю, что сказать.

— Ты...ты злишься на меня? – аккуратно складывает буквы в слова, сцепляя пальцы в замок.

— Нет, – коротко и серьёзно бросаю.

— Ты когда-нибудь перестанешь мне врать?! – голос Лиама неожиданно срывается. Он делает несколько быстрых шагов ко мне, вскидывая руки. — Ты имеешь полное право злиться и ненавидеть меня!

— Замолчи, – обрываю его чуть громче, чем собирался.

Закрываю глаза и медленно провожу ладонью по лицу.

— Я не злюсь на тебя, Лиам... – мой голос звучит устало, и я упираюсь затылком о прохладную поверхность. — Я злюсь на себя.

— Почему...? – брат явно не понимает посыла моё реплики и выглядит озадаченно. — Это я сказал, что мы братья.

— Потому что я первый начал. Если бы я не полез со своим "я буду там", ничего бы этого не произошло. Они бы не задали следующий вопрос. Ты бы не ответил. Мы бы сейчас не стояли здесь. Вина моя. Не твоя. Точка.

— Тогда мы оба виноваты. Нат, клянусь, я не хотел тебя подставлять, – Лиам начинает тараторить, проводя рукой по волосам. — У меня и в мыслях такого не было! Я просто...я не знаю, когда ты вмешался... меня будто отпустило. Я перестал ждать подвоха, а потом... ляпнул первое, что пришло в голову.

— Я знаю.

— Что теперь будет?

— Понятия не имею.

— Может быть они не станут это публиковать?

— О, нет, ещё как опубликуют, – усмехаюсь и провожу языком по внутренней части щеки. — В их руках сейчас эксклюзив, и этой возможности они не упустят.

— Чёрт, так паршиво, – брат морщится, наматывая круги по пространству. — Прости меня, пожалуйста.

— Мне не за что тебя прощать, – Лиам всем своим видом показывает, что не верит мне, пока я натягиваю улыбку. — Серьёзно. Я собирался об этом рассказать рано или поздно. Поэтому это не имеет никакого значения.

Лиам ещё молча смотрит на меня, будто хочет что-то добавить, но в итоге лишь тяжело выдыхает.

— Сейчас не об этом думай, – наконец произношу, отталкиваясь от стены. — Нам скоро на лёд, сосредоточься на первой игре.

— Постараюсь, – Лиам медленно кивает ещё раз. 

Видно, что мои слова почти не доходят до него. Но мне и самому сейчас не легче. Я говорю всё это исключительно для того, чтобы хотя бы один из нас сохранил способность нормально функционировать ближайшие несколько часов.

— Пойдём, – тихо бросаю, подталкивая его в сторону раздевалки.

Мы возвращаемся, делая вид, что ничего не произошло. По крайней мере, именно так это должно выглядеть со стороны.

Внутри же всё продолжает трещать по швам. В голове бесконечно прокручивается один и тот же разговор, одна и та же фраза, одно и то же чёртово: «мы вообще-то братья». Словно кто-то специально поставил эту запись на повтор.

Я автоматически достаю экипировку, начинаю надевать защиту, затягиваю липучки, застёгиваю щитки. Руки работают сами, пока мысли продолжают нестись совершенно в другом направлении.

— Ты в порядке? – спрашивает Кастиэль, повернувшись в мою сторону, сидя справа от меня.

Наверное, нет.

Я не вижу своего отражения, но уверен, что выгляжу так же отвратительно, как себя чувствую.

— Потом, – даже не смотрю на него, продолжая шнуровать коньки.

— Понял.

В комнату заходит тренер, который коротко говорит о том, что сейчас разминаемся, а финальное наставление он произнесёт позже. Я слышу его отрывками.

Выходим на лёд под привычный гул трибун. Болельщиков пока ещё немного, но арена уже постепенно наполняется голосами, музыкой и эхом ударов клюшек о лёд. По всей площадке хаотично разбросаны десятки шайб, а игроки обеих команд занимают свои половины, начиная привычную предматчевую раскатку. Кто-то работает над бросками, другие разминает ноги, защитники обмениваются короткими передачами через всю синюю линию, а вратари уже принимают первые щелчки, постепенно входя в игровой ритм.

Обычная рутина, доведённая до автоматизма.

Только сейчас мой автоматизм почему-то перестал работать.

Шайба соскальзывает с крюка уже на второй передаче, а следующую я принимаю слишком жёстко, позволяя ей уйти почти на метр вперёд. Раздражённо догоняю её, делаю бросок по воротам и попадаю точно в щиток Макстена, хотя обычно в такой ситуации без особых проблем поднимаю её под перекладину.

Чем усерднее пытаюсь собраться, тем сильнее чувствую, что всё буквально валится из рук. Такое ощущение, что вместе с тем разговором за дверью журналистов я оставил где-то и способность нормально думать.

В какой-то момент ловлю себя на том, что уже несколько секунд просто стою с шайбой, совершенно забыв, что вообще собирался сделать дальше. Это плохой знак. Очень плохой.

Если я не выброшу всё это из головы до стартового вбрасывания, сегодняшний матч станет худшим в моей жизни.

Когда раскатка заканчивается, мы один за другим направляемся к выходу. Уже почти съезжаю со льда, как слышу за спиной голос Майклсона:

— Райдер.

Оборачиваюсь. Тренер внимательно смотрит мне прямо в глаза, словно пытается понять, что именно со мной происходит.

— С тобой всё нормально?

На мгновение хочется честно ответить «нет».

— Да, тренер, – он продолжает наблюдать ещё несколько мгновений, пытаясь разгадать моё поведение, после чего едва заметно кивает.

— Тогда соберись. Ты сегодня нужен команде.

Не дожидаясь новых вопросов, направляюсь вслед за остальными. Раздевалка моментально стихает, когда Майклсон проходит в центр помещения и хлопает ладонью по тактической доске.

— Внимание.

Все переводят заинтересованные и взволнованные взгляды на него.

— Сегодня они выйдут заряженными. У них новый состав, новые лидеры, и они захотят заявить о себе уже в первой игре сезона. Не дайте им этого сделать, – он переводит взгляд по всей комнате, задерживаясь на каждом из нас. — Играем первым номером. Давим с первых секунд. Не отдаём им центр площадки, не позволяем спокойно входить в нашу зону и ни в коем случае не устраиваем тир по собственным воротам. Макстен не должен принимать по сорок бросков за матч только потому, что кто-то поленился доработать в обороне.

Несколько игроков коротко усмехаются.

— Выигрывайте борьбу у бортов. Каждая шайба, подбор, отскок должен оставаться за нами. Защитники, играйте проще. Не придумывайте лишнего под давлением. Если есть возможность выбросить шайбу, выбрасывайте. Нападающие, сразу накрывайте их после потери. Не давайте поднять голову. Заставьте их ошибаться, – тренер делает небольшую паузу. — Это наш дом. Наш лёд. Наши трибуны. Так давайте начнём наш сезон с громкой победы!

Майклсон хлопает ладонью по доске в последний раз, а ребята поддерживают сказанное голосом и хлопками. Тренер кивает мне, чтобы я продолжил, как обычно, и скрывается за дверью.

— Парни, – окликаю всех, вставая на ноги. — Давайте сделаем их сегодня.

Кастиэль становится рядом со мной, после чего мы ударяемся кулачками, а остальные товарищи хватают инвентарь со своих мест. Всё бы ничего, если бы кто-то не открыл свой поганый рот.

— Очень воодушевляющая речь от капитана, – саркастически трепещет Доминик, а у меня сжимается челюсть. — Ты так многословен.

Сука, не разговаривай сейчас со мной.

— Если тебе нужна дополнительная мотивация, чтобы выигрывать, то советую остаться на скамейке запасных, – я даже не стараюсь держать себе в руках и звучать мягко. — Тем, кому она не нужна, за мной на лёд.

Разворачиваюсь, направляясь к тропинке, ведущей прямо на арену, слыша за собой глухой топот всех остальных ребят.

Мы снова выходим на лёд. Звучит гимн, трибуны встречают команды оглушительным гулом, а пятёрки занимают свои позиции вокруг центральной точки. Судья поднимает шайбу, на несколько секунд всё вокруг будто замирает, а затем раздаётся свисток, и новый сезон официально начинается. Наш первый соперник: Гарвардские Барсы.

— Райдер, что с лицом? Тебя что, девчонка расцарапала? – усмехается центр Гарварда, наклоняясь ближе. — Ночь была тяжёлая?

— Это зависть? – бросаю, не глядя на него.

Уголок его рта дёргается, но он ничего не отвечает.

Первое же вбрасывание я проигрываю вчистую.

Да твою мать. Трясу головой, чтобы наконец-то собраться.

Шайба сразу оказывается у соперника, и нам приходится откатываться назад. Продолжительное время уходит только на то, чтобы вернуть контроль, но вместо спокойного выхода из зоны начинается суматоха.

Неточных передач становится слишком много, шайба постоянно соскакивает, кто-то открывается в одну сторону, а пас уходит совершенно в другую. Мы будто впервые оказались на одном льду, а совместных тренировок и вовсе не было. Каждый действует правильно сам по себе, но вместе это совершенно не работает. Нет взаимопонимания, нет уверенности, нет доверия. И именно этим моментально пользуется соперник, запирая нас в собственной зоне уже в первые минуты встречи, а после забрасывает гол.

0:1 в пользу Гарварда.

Все расстроены, и нервно бьют руками по борту, вымещая на нём свои эмоции.

Один из игроков Гарварда проезжает мимо нашей скамейки, хлопая автора гола по шлему:

— Так и продолжайте, парни. Нам нравится.

— Свали отсюда! – моментально реагирует Рэйф.

Через несколько смен Гарвард остаётся в меньшинстве. Судья поднимает руку после грубой подножки, давая им штраф, и мы выстраиваемся в зоне соперника.

Теперь игроки Гарварда остаются вчетвером, а нас будет пять, и это наш шанс отыграться.

Я. Доминик. Лиам. Грэй. Андерсон.

Боже, помоги.

На этот раз я выигрываю вбрасывание, и шайба быстро начинает ходить по периметру. Грэй переводит её наверх, Лиам спокойно принимает передачу на синей линии и тут же смещается вдоль борта, заставляя одного из защитников выйти на себя – этого мы и добивались.

После передачи брата, шайба идеально ложится мне на клюшку, и передо мной открывается пространство. Защитник уже не успевает сократить дистанцию, вратарь закрывает ближний угол, но дальний остаётся практически открытым.

У меня идеальная позиция.

Я замахиваюсь...И в последнее мгновение вместо броска резко перевожу шайбу через всю площадку в сторону, где располагается Доминик.

Не обрабатывая передачу, Хашманд одним касанием отправляет шайбу под перекладину. Красный свет за воротами вспыхивает почти одновременно с оглушительным рёвом трибун.

1:1

Доминик вскидывает руки, а через секунду мы сталкиваемся плечами в привычном праздновании, принимая поздравления от остальных. Лиам первым подъезжает к нам, ударяя меня перчаткой по шлему, Грэй довольно хлопает по плечу.

Наконец-то выдыхаю. Хотя бы что-то получилось.

Когда смена заканчивается, мы возвращаемся на скамейку. Хашманд опускается рядом со мной, снимает капу и, не скрывая удивления, поворачивается ко мне.

— Зачем ты отдал? – спрашивает он, пытаясь отдышаться. — Это мог быть твой гол.

Потому что ни хрена не видел в тот момент. Мне казалось, что если брошу сам, то обязательно промахнусь и попаду точно во вратаря. Или вообще сломаю клюшку к чёртовой матери.

— У тебя позиция была лучше, – спокойно отвечаю, даже не поворачивая головы. — А нам нужно было сравнять.

Звенит финальная сирена после начальных двадцати минут. Мы отправляемся в раздевалку, чтобы перевести дух.

Что ж, первый период заканчивается на хорошей ноте...

****

...А вот второй начинается с полнейшей катастрофы. Гарвард сразу забирает инициативу, давя нас в собственной зоне, и заставляют постоянно работать без шайбы. Мы пытаемся отвечать, но всё выглядит слишком хаотично.

Кас и Рэйф, которые должны были стать одной из самых сильных защитных пар, пока больше напоминают бывшую супружескую пару, делящую имущество. Бронте продолжает провоцировать соперников, пытаясь вывести их из равновесия словами, а Рэнделл отвечает силой и жёсткими стыками, но вместо того, чтобы дополнять друг друга, они действуют каждый сам по себе.

Но проблема не только в них. Мы не проигрываем один конкретный эпизод, мы проигрываем всё сразу. Через несколько минут после начала периода Гарвард забрасывает вторую шайбу, а ближе к его середине увеличивает преимущество.

— Соберитесь, вашу мать! – во всё горло кричит тренер.

1:3 в пользу Барсов.

Когда мы возвращаемся в раздевалку после второго периода, я даже не уверен, что существует достаточно матерных слов, чтобы описать то, насколько сильно Майклсон зол. Если в первые двадцать минут мы хотя бы пытались играть, где-то ошибались, но всё ещё держались, то сейчас это выглядит как полный провал.

Майклсон ходит перед нами из стороны в сторону, повышая голос так, что его слышит, кажется, вся арена, кидает на стол планшет и снова поднимает его, показывая ошибки, которые мы уже сами прекрасно понимаем. Он рисует схемы, объясняет, где мы должны находиться, куда двигаться, как перекрывать зоны, какие решения принимать в конкретных ситуациях.

Проблема в том, что никто из нас не спорит. Каждый знает, что сделал неправильно. Только от этого легче не становится, потому что знание проблемы ещё не означает, что ты способен мгновенно её исправить.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Никто не отвечает, потому что сказать нечего. Мы сами загнали себя в эту ситуацию. И у нас есть ровно двадцать минут, чтобы сравнять счет и перейти в овертайм...

Чаще всего в третьем периоде на лёд моя линия выходит именно с Лиамом и Колином. И, как бы я ни пытался делать вид, что меня это не волнует, каждый раз, когда мы оказываемся в одной смене, я всё равно украдкой перевожу взгляд в сторону брата. Просто чтобы убедиться, что он в порядке. Лиам уверенно принимает передачи, не боится идти в борьбу, не избегает столкновений.

Очередная смена заканчивается для меня раньше, чем для него. Возвращаюсь на скамейку, снимаю перчатку и беру бутылку воды, наблюдая за происходящим.

Лиам остаётся, потому что именно у него шайба. Он получает её в своей зоне, спокойно разворачивается и начинает выводить команду вперёд. Колин открывается сбоку, остальные игроки уже перестраиваются.

А потом появляется Оуен Декстер, игрок Гарварда под 5-м номером.

Он встречает Лиама в средней зоне, когда тот уже почти пересекает синюю линию. Декстер не делает ничего запрещённого – просто выполняет силовой приём против игрока с шайбой.

Удар приходится в корпус. Брат даже не успевает нормально сгруппироваться. Его отбрасывает назад, коньки уходят вперёд, и он с глухим звуком падает на лёд. Настолько сильно, что застёжка на шлеме не выдерживает, и тот срывается с головы, отлетая на несколько метров в сторону.

Вскакиваю на ноги, упираясь руками о борт. Моё сердце в буквальном смысле уходит в пятки, дыхание замедляется, и мне так тяжело сделать вдох, словно мне только что зарядили кулаком под дых.

Тело реагирует раньше головы. В ушах появляется гул, вокруг будто становится тише, а перед глазами остаётся только брат, который лежит на льду и не двигается.

Мне плевать на счёт, игру, правила. Я хочу просто выйти туда, но чья-то рука резко хватает меня за плечо.

— Райдер, – Майклсон удерживает меня на месте, заставляя снова сесть. — Нет.

— Отпустите, – голос звучит намного жестче, чем предполагалось.

— Свистка не было, – говорит тренер. — Если ты сейчас выйдешь, получишь удаление за шестого полевого.

Я смотрю на лёд, сжимая кулаки так сильно, что пальцы начинают болеть.

Пока игра продолжается, несколько десятков секунд кажутся вечностью. Игроки останавливаются, судья наконец замечает ситуацию и даёт свисток.

На лёд сразу выезжают медики. Колин первым подъезжает к Лиаму, что-то говорит ему, пытаясь привести в чувство. Брат начинает двигаться, приподнимается на локтях и даже пытается отмахнуться, показывая, что всё нормально. Встает на ноги под шум наших болельщиков, которые его поддерживают, и его уводят с площадки, чтобы проверить на сотрясение мозга.

Наклоняюсь вперёд, упираясь локтями в край борта, и перевожу взгляд на противоположную сторону. Скамейка Гарварда находится справа от нас, и именно туда сейчас возвращается Декстер.

Несколько игроков хлопают его по плечу, а сам Оуэн выглядит более чем довольным собой. На его лице нет ни капли сомнения или сожаления. Он спокойно садится, поправляет перчатки и через несколько секунд поворачивает голову в нашу сторону, явно чувствуя мой взгляд.

Наши глаза встречаются. Декстер первый позволяет себе улыбку: медленную, самодовольную, специально проверяя, насколько сильно сможет вывести этим действием мою команду.

Я же тебя сейчас поломаю.

— Ну и мудила, – комментирует Кастиэль, по левую руку от меня. — Не переживай, я разберусь с ним.

— Если ты его не добьёшь, то я подключусь, – добавляет Рэйф, находящийся с другой стороны.

— Нет, – коротко бросаю я, сквозь зажатые зубы.

— В смысле «нет»? – негодует Рэнделл. — Какого хрена он на нашего самого молодого игрока лезет? Такое не прощается.

— Райдер, его нужно наказать, – гнёт свою линию Бронте. — Это даже не обсуждается.

— Знаю, – поднимаю глаза на лёд, чувствуя, как во мне постепенно начинает кипеть кровь. — Это сделаю я.

Парни по бокам от меня больше ничего не говорят, понимая, что это моё дело.

— Первая линия! – голос Майклсона доносится до меня будто издалека.

Перепрыгиваю через борт, и лезвия коньков с привычным скрежетом впиваются в лёд. Шайба ходит между игроками, пока не оказывается у Декстера. Он принимает передачу у самого борта и начинает движение вперёд.

Сразу меняю направление, не сводя с него глаз. Между нами остаётся всё меньше расстояния. Четыре метра. Три. Два. Я уже набрал слишком большую скорость. Декстер замечает меня в последний момент и успевает избавиться от шайбы, отправляя её партнёру. Я вижу это. Прекрасно понимаю, что теперь он без шайбы. Понимаю, что должен отвернуть плечо, затормозить, уйти в сторону.

Но не делаю этого.

Удар получается таким сильным, что по всей арене разносится оглушительный грохот. Декстер влетает в стекло и тут же валится на лёд. Свисток судьи звучит практически одновременно с тем, как вокруг нас начинают собираться игроки обеих команд. Кто-то толкает меня в грудь, кто-то хватает за джерси, пытаясь спровоцировать драку. Чьи-то руки тут же удерживают меня с двух сторон, но я даже не пытаюсь вырваться.

Спокойно поправляю съехавшую перчатку и молча смотрю на Декстера, который всё ещё не поднимается.

Мне абсолютно плевать на свист трибун, крики соперников и лицо судьи, который уже показывает удаление.

Дверь штрафного бокса закрывается за моей спиной. Срываю с руки перчатку и со всей дури швыряю её в стекло. Глухой удар эхом разлетается по маленькому помещению. Адреналин кипятит кровь так сильно, что кажется, температура тела поднялась на несколько градусов. Сердце колотится, дыхание тяжёлое, пальцы дрожат не от страха, а от ярости.

Я знаю, что только что сделал. Оставил команду в меньшинстве. Лишил её капитана. Подставил каждого, кто сейчас будет две минуты отбиваться вместо того, чтобы пытаться спасти этот матч. Я понимаю это лучше, чем кто-либо другой.

И всё равно ни о чём не жалею. Если бы время повернулось назад на минуту, я снова поехал бы в него. Снова не отвернул бы плечо. Снова впечатал бы его в это чёртово стекло.

В тот момент я был не капитаном Бостона. Я был старшим братом. И если меня кто-то захочет за это осудить, то, пожалуйста, – ваше право.

После быстрой перепасовки Гарвард выводит своего нападающего на свободный бросок, и через мгновение красный свет за нашими воротами вспыхивает вновь.

1:4

Я лишь медленно прикрываю глаза и опускаю голову.

Оставшиеся минуты превращаются в пустую формальность. Финальная сирена лишь подтверждает то, что мы и без неё уже прекрасно понимали.

Первая игра сезона официально проиграна.

Молча покидаем лёд и один за другим скрываемся в раздевалке. Ни у кого не находится ни сил, ни желания что-либо говорить. Только тяжёлое дыхание, скрип коньков по полу и оглушающая тишина, давящая на барабанные перепонки.

Майклсон заходит последним. Закрывает дверь, обводит нас взглядом, после чего медленно кладёт планшет на стол.

— Даже не знаю, что сказать, парни, – он говорит спокойно, что становится не по себе. Лучше бы орал. — Потому что кричать сейчас бессмысленно. Вы и без меня должны понимать, насколько отвратительно сегодня выглядели. Это был не хоккей. Вы позволяли себя обыгрывать один в один, проигрывали борьбу у бортов, отдавали шайбу под малейшим давлением, теряли позиции, забывали возвращаться назад. Мы сами подарили им эту игру. Не Гарвард её выиграл. Мы её отдали.

Никто не отвечает, пока тренер медленно проходит вокруг стола и продолжает:

— У вас состав, который способен бороться за чемпионство. Люди мечтают играть с такими партнёрами. А сегодня вы выглядели так, будто собрались во дворе за десять минут до начала матча и впервые решили попробовать себя в хоккее. Так играть недопустимо.

— Да неужели? Может начнём с капитана? – подаёт голос Доминик, на что я реагирую, подняв взгляд. — О какой командной игре мы говорим, если наш "лидер", – Хашманд изображает в воздухе кавычки. — Позволяет себе настолько тупые и безумные удаления. Мы и так летели, а потом он просто решил добить наши шансы окончательно. Так чего мы вообще сейчас удивляемся результату?

Да иди ты на хер. Ты такой важный, потому что единственный сегодня забросил шайбу в ворота? Смешно.

Я медленно поднимаюсь со скамейки, когда все остальные ребята перенаправляют глаза сначала на меня, а потом на моего главного оппонента.

— Это был мой косяк, – мой голос звучит ровно и уверенно. — И я не собираюсь делать вид, что это не так, – никто не комментирует, ожидая дальнейших слов. — Если вам нужен виноватый в сегодняшнем поражении, можете обвинить меня. Без проблем. Я возьму это на себя.

Меня даже не пытаются перебить, их взоры настолько пристальные и внимательные, что становится тошно.

— Но, когда я получил удаление, счёт уже был 1:3. И что-то я не заметил, чтобы до этого момента мы очень сильно рвались его отыгрывать, – я смотрю прямо на Хашманда, потому что именно он пытается вновь навести смуту в коллективе. — Ответственности с себя не снимаю. Я подвёл команду, но не надо делать вид, будто мы проиграли только из-за этих двух минут. Сегодня облажались все. И я в том числе.

— Более подробный разбор устроим завтра. Посмотрим запись и, поверьте, приятного там будет мало, – тренер завершает нашу перепалку. — Райдер, за мной.

Следую за тренером, примерно понимая, что будет дальше. Мы заходим в его кабинет, где включается яркий свет, что сразу бьет по очам.

— Что это было? – с ходу начинает мужчина, пока я опускаю глаза в пол. — Что с тобой случилось? Где ты был всю чёртову игру?!

— Простите за штраф, но я не смог поступить иначе, – выдавливаю из себя, собираясь с мыслями.

— Я сейчас не про удаление говорю, хрен с ним! – Майклсон ослабляет черный галстук на своей шее. — Тебя всю игру не было на льду! Ты же знаешь, что, если поплыл капитан, то остальная команда идет вслед за ним.

— Это было в первый и последний раз, – слова даются слишком тяжело, я всё прекрасно понимаю, и мне самому дурно от того, что я не справился с эмоциями и своими тараканами в голове. — Давайте вы завтра отчитаете меня с ног до головы, пожалуйста...? Я всё равно плохо понимаю, что происходит.

Начинаю разворачиваться в сторону коридора, не дожидаясь ответа, чтобы скрыться и никого не видеть, но строгий голос меня осекает:

— Я тебя не отпускал.

— При всём моём уважении к вам, – меня точно прибьёт сегодня кто-нибудь, но меня это не волнует. — Но разрешения я не спрашивал.

Никогда в жизни я не позволял себе разговаривать с тренером в таком тоне. Даже когда считал, что он неправ и был уверен, что наказание несправедливо, а сейчас просто развернулся и ушёл, не дослушав.

Мне должно быть стыдно, да? Но вместо этого внутри была странная оглушающая пустота. Настолько глубокая, что остальные чувства смешались в один сплошной шум. Злость, страх, вина, разочарование – всё это существовало одновременно, не позволяя сосредоточиться хоть на чём-то одном. Казалось, если кто-нибудь сейчас задаст мне самый простой вопрос, я всё равно не смогу подобрать ответ.

Ноги сами несут меня дальше по коридору. Не в раздевалку и не к команде. В медпункт.

Останавливаюсь лишь у приоткрытой двери и, коротко постучав, заглядываю внутрь.

Лиам сидит на кушетке. Медик застёгивает манжету тонометра у него на руке, рядом уже лежит снятый шлем, а на небольшом столике разложены фонарик и карточки для проверки реакции. Брат выглядит уставшим, но держится спокойно. Услышав скрип двери, он поднимает голову, и наши взгляды сразу встречаются.

— Как ты? – быстро спрашиваю, проходя дальше.

— Живой, – усмехается брат. — Я и тогда был в порядке, но вы всё равно утащили меня сюда!

— Таковы правила, – отвечает ему врач.

— Какой счет? – интересует Лиам, когда поднимается с кушетки, забирая свои вещи.

— 1:4.

— Что? – вскрикивает он, когда мы оба покидаем кабинет. — Когда вы успели ещё одну пропустить? Четыре минуты оставалось до конца, когда я покинул поле.

— У нас удаление было, а они реализовали своё преимущество, – отдалённо объясняю, но брат не собирается сдаваться.

— Кто получил штраф? – Лиам останавливается резко, преграждая мне путь. Я продолжаю смотреть на него молча, и до него без слов доходит то, что произошло в конце матча. — Ты сейчас серьёзно?

— Так было нужно.

— Кому нужно? – в нём бушуют эмоции, и он их не скрывает. — Тебе, чтобы самоутвердиться и показать, какой ты крутой?

— Чего?! – и тут моя маска спокойствия падает. — Ты себя слышишь? Можешь представить, что я чувствовал, когда тебя сбили, и ты не мог встать самостоятельно на ноги? А я ничего не мог с этим сделать, потому что на лёд меня не пускали!

Не понимаю, его злит то, что я за него заступился?

— Это длилось максимум двадцать секунд.

— А для меня вечность!

— Может, как старший брат, ты и поступил правильно, – его тембр становится чуть тише и спокойнее, после чего он вновь начинает движение в противоположную сторону, но напоследок произносит. — Но совершенно неправильно, как капитан.

Мне словно зарядили лопатой по лицу, настолько сильно его фраза бьёт по моим убеждениям. Всю жизнь меня раздражали игроки, которые позволяли эмоциям взять верх и ставили личное выше команды. В хоккее всегда есть последствия, и один необдуманный поступок может вылиться в необратимые последствия. И я поступил точно также, когда на поле появился брат, ради которого я пошёл против правил.

Именно это злило меня больше всего. Не то, что он был прав, а то, что из-за одного человека я действительно смог забыть обо всём остальном. Даже о своих собственных принципах, которых я придерживался в спорте.

****

Мы стоим у машины вместе с Рэйфом и Касом, дожидаясь Арона и Лиама. После матча прошло уже достаточно времени, но ощущение, что я всё ещё нахожусь на льду, никак не исчезает. Голова забита слишком большим количеством мыслей одновременно: провал с журналистами, проигрыш, удаление, разговор с тренером, слова Лиама, которые до сих пор неприятно отдаются внутри.

Втроём молчим, закурив по одной сигарете, потому что сейчас это единственное, что помогает хоть немного отвлечься от ужаснейшего поражения и всего, что произошло за этот вечер.

— Боже, Райдер, я не могу на тебя уже смотреть, – прерывает затянувшуюся тишину Кас. — Хватит себя терроризировать.

— Никогда не думал, что скажу это, но он прав, – Рэнделл присоединяется к диалогу. — Ты так переживаешь из-за этого удаления? Если бы я был на твоём месте, то убил бы его за брата.

— Только Лиам почему-то не в восторге от моего действия, – делаю новую затяжку, выпуская клубок едкого дыма.

— Его тоже можно понять. Он же знает, что ты сделал это исключительно из-за него, вот он и злится, – говорит Кастиэль, пожав плечами.

— Он явно хочет быть более взрослым в твоих глазах, чтобы ты перестал видеть в нём ребёнка, –Рэйф стучит по сигарете, стряхивая пепел.

— Знаю, но... – зарываюсь одной ладонью в волосы, с силой оттягивая их. — Не могу, у меня пелена перед глазами, если что-то касается семьи. Я себя вообще перестаю контролировать.

— Твоя Ахиллесова пята, – усмехается Бронте, делая отсылку на историю. — Послушай, Лиам крепкий и уже точно не стеклянный, если что он и сам может справиться без твоей помощи.

— У него пока что проблема с силовой игрой, – анализирует Рэнделл. — Но мы можем помочь с этим.

— Согласен, – кивает Кас, по-доброму улыбаясь.

— Да?

— Если он захочет, то я всеми руками за, – лучший друг кладёт руку на моё плечо. — Ты будешь грушей для битья, а мы покажем, как надо правильно давить на соперника.

— Ну, спасибо! – с губ слетает первый смешок за это время.

На удивление, даже этого оказывается достаточно, чтобы напряжение внутри хотя бы немного ослабло.

Через несколько минут из здания выходят Аарон и Лиам. Брат выглядит уже спокойнее, но я всё равно замечаю усталость в его движениях и то, как он избегает моего взгляда. Мы больше ничего не обсуждаем. Возможно, потому что каждый из нас уже сказал всё, что мог.

Мы садимся по машинам и покидаем арену в полной тишине, где каждый остаётся наедине со своими мыслями.

По приезде домой никто не спешит расходиться по комнатам. Собираемся на кухне, как делали уже сотни раз после игр, только сегодня всё ощущается иначе.

Кас первым не выдерживает и решает поднять тему не о хоккее, а о том, что случилось после того, как мы с Лиамом покинули раздевалку, отправившись к репортёрам.

Я рассказываю всё с самого начала. Про вопрос журналистов, как мы попытались выкрутиться, но всё оказалось тщетным.

Рэйф всё это время молчит. Он слушает, не перебивая и не пытаясь вставить очередной комментарий. Кастиэль с сочувствием смотрит на меня, прекрасно зная, чего именно я опасался все эти годы. Арон без остановки глушил пиво, лишь качая головой.

Поговорив ещё некоторое время, решаем расходиться, чтобы побыть наедине. Мне это необходимо сейчас, как воздух, иначе я сойду с ума от этого увлекательно аттракциона под названием «жизнь».

Закрываю дверь своей комнаты и несколько секунд просто стою, прислонившись к ней спиной. Только сейчас позволяю себе окончательно выдохнуть.

Добравшись до кровати, падаю на неё сверху, даже не снимая футболку. Сил хватает только на то, чтобы смотреть в потолок и пытаться понять, что вообще делать дальше. В голове снова начинается тот же хаос – всё смешивается в одну огромную массу, из которой невозможно вытащить хоть одну нормальную мысль.

Я беру телефон и открываю социальные сети. Ничего нет. Ни одной публикации. Ни одного сообщения. Ни уведомления.

Признаться честно, становиться совсем немного легче, но ненадолго. Я слишком хорошо знаю журналистов, чтобы действительно поверить в их благородность. Они ждут подходящего момента для эксклюзива, проверяя и сопоставляя ту информацию, что у них есть.

И меня это ещё больше злит. Не сама правда – я был готов к тому, что однажды её узнают. Меня убивает неизвестность и ожидание момента, когда кто-то другой решит за меня, когда и как моя история станет достоянием всех.

Подводя итог, можно сказать следующее:
Счастливой толстовки по-прежнему нет.
На свидание со своей главной фанаткой я не иду.
Скоро все узнают, какая у меня настоящая фамилия.

Да, это незабываемый год.

Неожиданно разносится по комнате стук, после чего дверь приоткрывается, а проходе оказывается мой брат.

— Можно?

— Да.

Лиам проходит вперёд, занимая место рядом со мной на кровати, с интересом заглядывая в мой телефон.

— Я тут посмотрел повтор с твоим хитом против Декстера, – брат чешет затылок, собирая поток мыслей в единую картину. — Красиво, – мы ловим зрительный контакт, и я вижу, как на его губах появляется лёгкая улыбка. — Но это не значит, что я поддерживаю этот твой порыв эмоций.

— Как скажешь, – чуть усмехаюсь, особенно с того, как брат ёрзает.

— Но не делай так больше, ладно? Я сам хочу разбираться с такими уродами.

— Кас и Рэйф вызвались тебе в этом помочь. Будешь тренироваться на мне.

— Правда? – его глаза загораются. — Круто, хоть я и не такого типа игрок, как они, но я хочу играть жестко.

— Будешь, – небрежно взъерошиваю волосы Лиама.

— Пока всё тихо? – спрашивает он, кивком указав на телефон, который по-прежнему находился в моих руках. 

— Это ненадолго.

— Может стоит сказать папе? Как минимум, связи у него есть в этой области, он же сможет замять этот вопрос.

Что ж, идея и в правду логичная и очень даже может спасти ситуацию, но...

— Нет, – даже думать о ней не хочу. — Я не буду просить помощи.

— Почему? – Лиам искренне не понимает мои действия, разводя руками в стороны. — Он наш отец и всегда сделает для нас всё возможное.

— Потому что это будет означать, что всё, что они говорят и думают про нас – правда.

Лиам ничего не отвечает, только смотрит на меня, пытаясь понять, почему я так категорично отказываюсь от решения, которое для него кажется самым очевидным.

Но дело никогда не было в том, сможет ли папа помочь.

Я даже не сомневаюсь, что если сейчас достану телефон и наберу его номер, то через несколько секунд услышу знакомый голос. Он скажет мне выдохнуть, успокоиться и перестать думать об этом, потому что он всё решит.

И я знаю, что он сможет. В этом и проблема.

Кто-то другой исправит мою ошибку, уберёт последствия моих решений и сделает так, чтобы мне не пришлось с этим сталкиваться. Но я сам позволил этому случиться. Собственноручно выбрал слова, полез в тот разговор и не смог сохранить всё так, как планировал.

Это мой косяк.

И каким бы неприятным не был результат, мне придётся поплатиться за него самому. Иначе всё, что я пытался доказать все эти годы, ничего не стоит.