Эмпат

Были вечера, когда Семенов ненавидел войну не за кровь и не за смерть.

За другое.

За то, что она высасывала из людей всё, кроме необходимости. За то, что она запрещала мечтать. За то, что она делала с лицами — молодые становились старыми, весёлые — мрачными, мягкие — жёсткими. Как кожу, которую дубят в корыте: была живая, податливая — стала сухой, как подмётка.

В этот вечер они сидели у палатки, закутавшись в шинели. Конец сентября выдался холодным, ветер тянул с севера, и звёзды казались осколками льда. Алексей, как обычно, молчал. Он сидел на чурбаке, сгорбившись, поджав под себя ноги, и смотрел куда-то в темноту. Лицо его в свете догорающего костра было серым, скулы заострились, глаза провалились в тень. Он казался стариком в двадцать три года.

Семенов смотрел на него исподлобья, делая вид, что чистит ружьё. Он так часто на него смотрел за эти месяцы, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Каждую морщинку, каждый шрам, каждый седой волос, появившийся в тёмной шевелюре после Бородина. Он знал это лицо в гневе, в боли, в усталости, в отчаянии. Он знал его, когда оно было белым, как мел, и когда багровым от лихорадки. Он знал его, когда Алексей спал — в те редкие ночи, когда кошмары отпускали, и лицо становилось почти беззащитным, почти детским.

Но он никогда не видел этого лица весёлым.

Никогда не видел улыбки, которая доходила бы до глаз. Никогда не видел, чтобы Алексей смеялся — по-настоящему, громко, запрокинув голову, как смеются обычные люди, которым не снится по ночам чужая смерть.

Никогда.

Семенов опустил ружьё и уставился на огонь. В голову полезли мысли — ненужные, опасные, от которых хотелось встряхнуться, но они лезли и лезли.

«А каким бы он был, если бы не война? — подумал он. — Если бы родился не подпоручиком, а, скажем, сыном купца? Или помещика? Или просто крестьянином, как я?»

Он закрыл глаза, и перед внутренним взором начало складываться лицо.

Другое лицо. Не то, которое он видел каждый день.

Глаза — такие же, серые, с тёмной каймой, но не запавшие, не обведённые тенями бессонницы. А живые, блестящие, с лукавой искрой. Алексей смотрит на что-то смешное — может, на щенка, который гоняется за собственным хвостом, или на девушку, которая покраснела от неловкого комплимента. И в глазах этих — нет боли. Совсем. Только свет.

Семенов мысленно стёр с его лица все морщины — не те, что от возраста, а те, что от горя. Разгладил лоб, с которого, казалось, уже не сходила глубокая складка меж бровей. Убрал землистую бледность, добавил румянца — того самого, здорового, какой бывает у людей, которые спят по ночам и не считают мёртвых.

Получилось.

Наваждение получилось таким живым, таким настоящим, что Семенов на миг забыл, где он. Перед ним стоял Алексей, которого не было. Алексей, который мог бы быть.

Щёки — чуть полнее, не такие впалые. Губы — не потрескавшиеся, не обветренные, а мягкие, легко складывающиеся в улыбку. И сам он — не сгорбленный, не сжатый в комок, а прямой, расправленный, с плечами, на которые не давит груз сотен смертей.

В руке у этого Алексея — не пистолет и не шпага. Может быть, книга. Или бокал с вином. Или просто — ничего. Он просто стоит и смотрит на закат, и ветер треплет его волосы — чистые, не залитые пороховой гарью, не спутанные от бессонных ночей в седле.

Семенов так явственно увидел его — живого, настоящего, счастливого, — что едва не протянул руку, чтобы коснуться.

И в тот же миг наваждение рассыпалось.

Он открыл глаза. Настоящий Алексей сидел в трёх шагах — сгорбленный, бледный, с лицом, которое война выскребла ложкой, как тыкву. Он даже не смотрел на огонь — он смотрел сквозь него, в какую-то свою бездну, где, наверное, бродили призраки.

Семенову стало так грустно, что заломило под ложечкой.

Не та грусть, от которой плачут. Та, от которой немеют руки и хочется сжаться в комок, чтобы стать маленьким-маленьким, как тогда, когда мама умерла. Бессильная, тягучая грусть по тому, чего никогда не было и уже не будет.

«Ты никогда не будешь таким, — подумал Семенов, глядя на командира. — Война сломала тебя ещё до того, как я тебя встретил. Может быть, ты никогда и не был таким — весёлым, здоровым, смеющимся. Может быть, твоя проклятая эмпатия мучила тебя всегда, даже в детстве, даже когда другие дети бегали и смеялись. Может быть, ты никогда не знал, каково это — жить без чужой боли».

Эта мысль была хуже всех.

Он представил маленького Алёшу — лет семи, с большими серыми глазами, который смотрит на умирающую кошку и сам падает на землю, потому что чувствует, как ломается её позвоночник. Он представил мальчика, которого лекари лечат от «нервных припадков», а он не может им объяснить, что это не его боль, не его, чужая, просто чужая, но она живёт в нём, как червь.

Он представил подростка, который учится не показывать слабость. Который тренирует лицо, чтобы оно оставалось каменным, когда внутри всё горит. Который прячет руки за спину, чтобы никто не увидел дрожь. Который запрещает себе плакать, потому что слёзы — это слабость, а слабость — это смерть.

Он представил молодого офицера, который впервые на войне и понимает, что теперь его проклятие станет невыносимым. Потому что раньше умирали кошки и дедушки — а теперь будут умирать люди. Много людей. Каждый день.

И этот молодой офицер не может уйти. Не может отвернуться. Он должен смотреть, командовать, подписывать приказы и хоронить.

«Как он выжил? — подумал Семенов. — Как он не сошёл с ума? Как он не бросился под пули сам, чтобы не чувствовать чужих?»

Ответ пришёл сам собой: он выжил, потому что научился быть мёртвым при жизни. Он убил в себе всё живое — радость, смех, покой, желания. Оставил только долг, холод и эту чёртову маску, которую носит перед другими. И только иногда, когда никто не видит, он бьёт кулаками в землю, потому что больше некуда деть ту боль, которая не помещается в человеке.

«А я, — с горечью подумал Семенов, — я ещё спрашиваю, каким бы он был без войны. Да он без войны никогда и не был. Война — это его жизнь. Война и боль. И, может быть, когда война кончится, он не выдержит тишины. Потому что в тишине голоса умерших слышны громче».

Он поёжился от холода, но это был не тот холод. Тот, внутренний, который пробирал до костей.

— Ты чего затих? — спросил вдруг Алексей, не поворачивая головы.

Семенов вздрогнул. Он думал, что командир в своей бездне и не замечает его.

— Задумался, ваше благородие, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

— О чём?

«О тебе, — подумал Семенов. — О том, каким ты мог бы быть. О том, каким ты никогда не будешь. О том, что война украла у тебя не только друзей и солдат, но и тебя самого. А мне даже некого за это ненавидеть, потому что война — это просто слово. А виноватых нет».

— О доме, — сказал он вслух. — О деревне. О том, как хорошо было бы сейчас в избе, на печи, с горячим щами.

— Щами, — повторил Алексей с лёгкой усмешкой — невесёлой, горьковатой. — Я уже забыл, каков вкус горячих щей.

— А я помню, — сказал Семенов. — С капустой, с мясом, с густой сметаной. Мать варила. У неё получалось особенно вкусно — она добавляла туда какие-то свои травы, секрет был.

— Хорошо тебе, — вздохнул Раевский. — Есть что вспомнить.

— А у вас разве нет?

Алексей замолчал. Так надолго, что Семенов уже пожалел о вопросе.

— Было, — сказал он наконец. — Когда-то. Но я забыл. Наверное, специально. Чтобы легче было.

Семенов хотел спросить, что именно забыл — вкус щей? тепло домашнего очага? улыбку матери? — но не стал. Потому что понял: ответ будет слишком страшным.

Он снова посмотрел на командира — на его тень, на сгорбленную спину, на руки, сжатые в замок на коленях. И ему вдруг отчаянно, до боли в груди, захотелось увидеть того, другого Алексея. Которого не существует.

Не командира. Не подпоручика. Не человека, который чувствует чужую боль, как свою.

Просто Алёшу.

Молодого, здорового, весёлого. С румянцем на щеках и смехом, от которого хочется смеяться самому. Который может позволить себе быть глупым, беспечным, счастливым — без оглядки на мёртвых.

«Может быть, — подумал Семенов, — где-то в другой жизни, в другом мире, такой Алексей есть. И он не знает, что такое розги и картечь. Он просто живёт. Улыбается. Смеётся. Радуется закатам и пьёт чай с мёдом. И у него нет ни шрамов на теле, ни шрамов на душе».

Семенов зажмурился, пытаясь удержать картинку, но она расплывалась, таяла, как утренний туман. Потому что он никогда не видел Алексея таким. Потому что он не умел придумывать чужое счастье — только своё горе.

— Семенов, — позвал Раевский.

— М?

— Ты что-то тяжело вздыхаешь. Болит что?

«Сердце болит, — подумал солдат. — За тебя болит. За то, что ты не живёшь, а выживаешь. За то, что я не могу тебе подарить даже одного дня без боли. За то, что я могу только сидеть рядом и штопать твои мундиры».

— Нет, ваше благородие, — сказал он. — Просто устал.

— Иди спать, — велел Алексей. — Я посторожу.

— А вы?

— А я потом.

Семенов не двинулся с места. Он сидел и смотрел, как ветер шевелит волосы командира, как тени от костра пляшут на его бледном лице, как губы его чуть заметно шевелятся — наверное, пересчитывает мёртвых, как чётки.

«Каким бы ты был, если бы родился не в своём теле? — снова подумал Семенов. — Если бы у тебя не было этого проклятого дара? Если бы ты мог проходить мимо умирающего и не задыхаться от чужой агонии?»

Он не знал ответа. Может быть, Алексей был бы обычным офицером — жестким, требовательным, равнодушным. Может быть, он вообще не пошёл бы в армию — стал бы поэтом, музыкантом, лекарем. Может быть, он жил бы сейчас в Петербурге, в уютном доме, с женой и детьми, и его самая большая боль была бы — сломанный ноготь или невыученный урок сына.

Но этот Алексей, которого придумал Семенов, не умел бы любить так, как умел настоящий. Не умел бы чувствовать так глубоко. Не умел бы умирать вместе с каждым солдатом, чтобы потом, чудом, воскресать на следующее утро.

Тот, другой, был бы, наверное, счастливее. Но этот, настоящий, был дороже.

Потому что этот настоящий — здесь. Рядом. Живой, пусть и наполовину.

Потому что этот настоящий — смотрит на него сейчас своими усталыми глазами и спрашивает:

— Ты чего не идёшь?

— Жду вас, — ответил Семенов.

— Я же сказал — потом.

— А я подожду.

Алексей вздохнул, покачал головой, но спорить не стал. Только сдвинулся на чурбаке, освобождая место рядом.

— Садись, — сказал он. — Всё равно не уйдёшь.

— Не уйду, — согласился Семенов и сел — близко, плечом к плечу, как привык за эти месяцы.

Они смотрели на огонь, который догорал, оседая красными углями. Где-то вдалеке кричал филин, где-то перекликались часовые. Война жила своей ночной жизнью, полной тревоги и тоски.

Семенов сидел и думал о том, что, может быть, когда-нибудь, если они оба выживут, если война кончится, если проклятие отпустит — может быть, тогда он увидит того Алексея. Настоящего. Живого. Смеющегося.

Может быть.

Он не был в этом уверен.

Но он мог надеяться. Потому что надежда — это всё, что оставалось у солдата, который полюбил офицера так, как не положено по уставу. Не за чины, не за награды, не за геройство. А за то, что этот офицер умел чувствовать так сильно, что падал в обморок от чужой боли.

— Семенов, — тихо позвал Алексей.

— М?

— Спасибо, что сидишь со мной.

— Не за что, ваше благородие, — ответил солдат, глядя на умирающий огонь. — Не за что.

Он улыбнулся — не той, уголками губ, а настоящей, грустной улыбкой — и подумал: «Может быть, я никогда не увижу тебя смеющимся. Но я хотя бы увижу тебя живым. И этого достаточно».

Этой ночью ему приснился Алексей. Не тот, которого он придумал — здоровый, весёлый, беззаботный. А тот, который был. В грязном мундире, с запавшими глазами, с руками, сжатыми в кулаки.

Но во сне Алексей улыбался.

Семенов проснулся с мокрым лицом и долго не мог понять, отчего плакал — от радости или от горя.