Эмпат

Первые сутки Семенов не беспокоился.

Он проснулся утром — один в палатке, на сене, накрытый чужой шинелью. Рядом лежала краюха хлеба и кусок сала, заботливо припасенные им же для командира. Но командира не было.

«Ушел по делам, — подумал Семенов, садясь на лежанке и морщась от боли в левой руке. — Обход. Доклад. Приказы. Ему некогда сидеть с раненым солдатом».

Он съел половину хлеба, запил водой из фляги, подтянул повязку на груди — рана ныла, но терпимо. Вышел из палатки, огляделся. Лагерь жил своей привычной жизнью: дымили костры, перекликались часовые, где-то вдалеке гремели повозки обоза. Никто не обращал внимания на щуплого солдатика с перевязанной рукой.

Семенов нашел денщика Степана, который прислуживал Раевскому.

— Где господин подпоручик? — спросил он.

Степан, рыжий, веснушчатый мужик с вечно сонным лицом, пожал плечами:

— А Бог его знает. С утра ушел, не сказал куда. Может, к полковнику. Может, в лазарет.

Семенов кивнул и вернулся в палатку.

Он ждал. Весь день. Смотрел на полог, прислушивался к шагам. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо, сердце подпрыгивало — и замирало, когда шаги удалялись.

К вечеру он начал беспокоиться.

Он сходил в лазарет — тот самый, огромный, переполненный, пропахший кровью и йодом. Прошел между рядами, вглядываясь в лица. Раевского не было.

Сходил к штабной палатке. Дежурный офицер, молодой поручик с аккуратно подкрученными усами, сказал равнодушно:

— Подпоручик Раевский? Был сегодня утром. Доклад сдал и ушел. Больше не появлялся.

— Куда ушел?

— Откуда ж я знаю? Не маленький.

Семенов вернулся в палатку, когда уже стемнело. Сел на сено, обхватил колени здоровой рукой и замер.

«Ничего страшного, — убеждал он себя. — Он офицер. У него много дел. Он мог уехать к соседнему полку. Мог отправиться на рекогносцировку. Мог...»

Мысли путались. Внутри, где-то под ребрами, разрастался холодный, липкий ком. Страх. Не тот страх, который бросает в дрожь перед боем — а другой, тягучий, как смола.

Страх за другого.

---

Вторые сутки стали хуже.

Семенов почти не спал. Он сидел у входа в палатку, вглядываясь в серую пелену рассвета, и ждал. Проходили солдаты, катились повозки, кто-то смеялся, кто-то ругался. Мир жил своей жизнью. А подпоручика Раевского не было.

Он снова пошел в штаб. Снова спросил. На этот раз поручик с усами посмотрел на него с подозрением.

— А ты кто такой, чтобы о командире беспокоиться?

— Рядовой его роты, — ответил Семенов спокойно. — У меня к нему дело. Солдатское.

— Передашь через денщика.

— Денщик не знает, где он.

Поручик поморщился, полез в какие-то бумаги, полистал.

— Раевский... Раевский... Ага. Он вчера брал двух солдат для сопровождения и уехал в сторону Можайска. С каким-то поручением от полковника.

— С каким?

— Не твоего ума дело, рядовой.

Семенов стиснул зубы, поклонился и вышел.

«В сторону Можайска, — вертелось в голове. — Это старый Смоленский тракт. Там могут быть французские разъезды. Там могут быть...»

Он не додумал. Вернулся в палатку, рухнул на сено и уставился в потолок.

Левая рука болела. В груди — там, где пуля вошла и вышла, — ныло при каждом вдохе. Но это было неважно. Важно было одно: командир уехал и не вернулся. Не прислал весточки. Не позвал.

«Может быть, он нарочно уехал? — подумал Семенов, и мысль эта обожгла, как удар плети. — Может, я ему надоел? Может, он понял, что я слишком много знаю, слишком много вижу, и решил... избавиться? Не убить, нет — просто уехать. Оставить».

Он помотал головой, отгоняя глупость. Нет. Раевский не такой. Раевский не бросит. Он обещал.

«Но обещания на войне — пустое, — шепнул внутренний голос. — Все обещают. Никто не держит».

Семенов закрыл глаза и провалился в тяжелый, липкий сон, полный обрывков кошмаров: он бежал по пустому полю, звал кого-то, а голос не слушался, а поле становилось всё шире, и никого вокруг — ни души...

Он проснулся в холодном поту, когда за пологом уже серело. Третьи сутки.

---

К полудню третьего дня Семенов перестал чувствовать свою руку.

Не от боли — от отчаяния.

Он обошел всё, что можно было обойти. Лазареты — три штуки. Штаб — дважды. Палатки соседних рот. Место, где стояли повозки обоза. Даже к полковому лекарю заходил, хотя ненавидел лекарей после того, как один из них неудачно зашил ему рану.

Никто не знал, где подпоручик Раевский.

— Может, в Можайске задержался, — пожал плечами какой-то капитан. — Или в госпитале. Или...

— Или? — переспросил Семенов.

Капитан отвел глаза.

— Всякое бывает, солдат.

Семенов вышел на воздух и прислонился к дереву. Ноги дрожали. В горле стоял ком, который нельзя было ни проглотить, ни выкашлять.

«Что, если он ранен? — пронеслось в голове. — Что, если он лежит где-нибудь в придорожной канаве, истекает кровью, а никто не знает? Что, если он...»

Он не договорил. Рванул ворот гимнастерки — душно стало, нечем дышать.

Страх накрыл его с головой, как ледяная волна. Не тот страх, который испытывают перед смертью, — другой, хуже. Страх потерять человека, который стал... кем? Другом? Братом? Частью его самого?

Он не умел называть это словами. Он просто знал: без Раевского — пусто. Всё внутри выключено. Даже боль в руке стала какой-то ненастоящей, будто он смотрел на себя со стороны.

«Надо искать, — решил он. — Самому. Пешком. Хоть до Можайска, хоть до Москвы, но найти».

Он уже сделал шаг в сторону дороги, когда услышал сзади голос — глухой, надтреснутый, но такой родной, что сердце пропустило удар:

— Семенов.

---

Он обернулся.

Раевский стоял в двадцати шагах, прислонившись плечом к дереву. Бледный, как призрак, с запавшими глазами и обветренными губами. Мундир в пыли, на щеке — засохшая царапина. Взгляд тусклый, отсутствующий, будто он смотрел сквозь мир, а не на него.

— Ваше... — начал Семенов и осекся. Голос не слушался.

Он бросился к командиру, забыв о больной руке, забыв о субординации, забыв обо всем на свете. Схватил его за плечи — здоровой рукой, осторожно, как хрупкую вещь.

— Где вы были? — выдохнул он. — Трое суток! Я вас везде искал! Я думал... я думал...

— Тише, — прошептал Раевский. Голос его был едва слышен, словно он говорил через вату. — Тише, Семенов. Всё хорошо. Я здесь.

— Где?! — почти закричал солдат. — Где вы были, ваше благородие?!

Алексей закрыл глаза. Плечи его опустились, он вдруг стал маленьким и беспомощным — не офицер, не командир, а просто измученный, больной человек.

— В лазарете, — сказал он. — В дальнем. За оврагом. Там... там раненых привезли после стычки у Можайска. Сотня. Может, больше. Я пошел... помочь. Фельдшеров не хватало. И остался.

— Трое суток?!

— Трое.

Семенов смотрел на него и не верил своим ушам. Трое суток. Трое суток этот безумец просидел в лазарете, перевязывал раны, держал умирающих за руки, смотрел в глаза тем, кого не мог спасти. Трое суток без сна, без еды, без отдыха.

— Вы... — голос Семенова дрогнул. — Вы же там... вы же чувствовали каждого.

Раевский молчал. Но глаза его сказали всё.

— Каждого, — наконец прошептал он. — Каждую смерть. Каждый крик. Каждый вздох. А потом... потом я вышел и понял, что не могу идти. Сел под деревом. И просидел... не знаю сколько. Пока не очнулся.

— Вы теряли сознание?

— Не знаю. Может быть. Я просто... выключился.

Семенов почувствовал, как внутри него всё закипает — не злость, нет, что-то другое, горячее и бессильное одновременно.

— Пойдемте, — сказал он резко, хватая командира за руку. — В палатку. Сейчас же.

— Семенов, я не могу...

— Можете. Я помогу.

Он повел его через лагерь, поддерживая под локоть, не обращая внимания на удивленные взгляды солдат. Раевский шел, спотыкаясь, наваливаясь на его здоровое плечо всем телом. Он был горячим — лихорадка вернулась, сильнее прежнего.

— Почему вы не позвали меня? — спросил Семенов, когда они вошли в палатку и он усадил командира на сено. — Почему вы не прислали весточку?

— Не мог, — ответил Раевский, глядя в пол. — Я боялся, что если увижу тебя... то сломаюсь. А там были раненые. Я должен был держаться.

— Вы идиот, ваше благородие, — сказал Семенов, и в голосе его не было ни капли почтительности. Только боль. — Вы идиот. Потому что если бы вы сломались, я бы вас поднял. Для того я и рядом. А вы...

Он не договорил. Отвернулся, закрыл лицо рукой.

Раевский смотрел на него — на дрожащие плечи, на согнутую спину, на перевязанную левую руку, которая, наверное, болела невыносимо, но солдат не жаловался.

— Ты плачешь? — спросил Алексей тихо.

— Нет, — глухо ответил Семенов. — Я не плачу. Я просто... я испугался. Очень. Я думал, что вы... что я больше вас не увижу.

— Прости меня, — сказал Раевский. Просто, без оправданий, без объяснений. — Прости. Я не подумал о тебе.

— Никогда так не делайте, — солдат повернулся, и лицо его было мокрым. — Никогда не исчезайте, не сказав. Если вам нужно в лазарет — скажите. Если вам нужно побыть одному — скажите. Если вам плохо — позовите. Только не пропадайте. Пожалуйста.

Алексей протянул руку и коснулся его щеки — шершавой, мокрой, живой.

— Я больше не пропаду, — пообещал он. — Слово офицера.

— Офицеры часто врут, — буркнул Семенов, но щеки не отодвинул.

— Этот офицер не врет.

Они сидели так — командир и солдат, в грязной палатке, на сене, среди войны, смерти и крови — и держались друг за друга, как за единственное, что еще имело смысл.

— Вы голодны? — спросил наконец Семенов, шмыгая носом.

— Да.

— У меня есть хлеб. Немного. И вода.

— Спасибо.

Семенов полез в угол, достал узелок, протянул командиру. Раевский взял хлеб, но есть не стал. Смотрел на солдата.

— Ты бледный, — сказал он. — У тебя рука болит?

— Неважно.

— Покажи.

— Ваше благородие...

— Я сказал — покажи.

Семенов нехотя размотал повязку. Рана выглядела скверно — края покраснели, сочилась сукровица, кожа вокруг горячая.

— Гной, — констатировал Раевский. — Ты не ходил к лекарю?

— Некогда было. Я вас искал.

— Дурак, — сказал Алексей. — Какой же ты дурак.

— Это вы дурак, — огрызнулся Семенов, но беззлобно. — Трое суток в лазарете без сна.

— Идиот.

— Сами идиот.

Они смотрели друг на друга, и вдруг Раевский рассмеялся — тихо, надтреснуто, но искренне. Семенов фыркнул, а потом тоже засмеялся — от облегчения, от нелепости, от того, что они оба живы, оба здесь, оба могут ругаться, как старые друзья.

— Ладно, — сказал Алексей, вытирая выступившие от смеха слезы. — Завтра же идем к лекарю. Обоим. Я велю тебя перевязать как следует.

— А вы будете спать, — парировал Семенов. — Нормально спать. Не в лазарете, не под деревом, а здесь. На сене. Всю ночь.

— Договорились.

— Честное офицерское?

— Честное офицерское.

Семенов кивнул, успокаиваясь. Снова перемотал руку — кое-как, наскоро — и сел рядом, прислонившись плечом к плечу командира.

— Я так испугался, — сказал он тихо, уже без гнева, без требований. — Честно. Думал, вы ранены или... хуже. В голову лезло всякое.

— Знаю, — Раевский положил голову ему на плечо — слишком устал, чтобы соблюдать дистанцию. — Прости. Больше не буду.

— Смотрите у меня.

— Посмотрю.

Они замолчали. За пологом смеркалось, кто-то затянул песню — грустную, долгую, про любовь и разлуку. Где-то ржала лошадь, где-то скрипели колеса. Обычный вечер на войне.

— Семенов, — позвал Алексей через минуту.

— М?

— Ты тоже не пропадай. Хорошо?

Солдат усмехнулся.

— Куда я пропаду? Я всегда там, где вы.

— Это я заметил.

— И я заметил, — ответил

Семенов. — И никуда не денусь.

Он подвинулся ближе, чтобы командиру было удобнее — не так, как солдат с офицером, а как человек с человеком. Просто два живых существа, которым холодно, страшно и больно, но которые есть друг у друга.

И этого было достаточно.