И мы сгорели на земле,оставив небо для других||Турбо

Санкт-Петербург. Октябрь 1992 года.

Свинцовое небо Петербурга висело так низко, что, казалось, шпили соборов вот-вот проткнут это брюхо, истекающее мелкой, липкой изморосью. Октябрь здесь не был золотым — он был серым, как свежий бетон, и холодным, как оцинкованная сталь. Город на Неве в девяносто втором напоминал огромную открытую рану: повсюду стихийные рынки, запах палёной водки, кричащие заголовки газет и бесконечный, пронизывающий до костей ветер, который выдувал из людей последние остатки тепла.

У входа в заброшенный цех Кировского завода затормозила кавалькада из трёх чёрных «Гранд Чероки». Машины застыли, не глуша моторов, их глухое рычание разносилось по пустому двору, смешиваясь с шумом дождя. Из первой и третьей машин быстро вышли крепкие парни в кожаных куртках, привычным движением проверяя рукоятки пистолетов под мышками. Это была банда «Гранит» — те, кто за два года превратил морской порт и половину рынков города в свою личную территорию.

Дверь средней машины открылась медленно. На асфальт ступил человек, чьё присутствие заставляло воздух вокруг вибрировать от напряжения. Валера, когда-то шумный и дерзкий Турбо, теперь носил имя Гранит. В свои двадцать пять он выглядел на десять лет старше. Его короткие кудряшки, которые когда-то были его гордостью, теперь были подстрижены почти под ноль, но всё равно упрямо вились, создавая болезненный контраст с его мёртвым, застывшим лицом. Скулы стали острее, а в зелёных глазах, где раньше полыхал азарт уличных драк, теперь царила абсолютная, вечная мерзлота.

За ним тенью следовал Вахит. Годы в Питере выжгли из него всё человеческое. Совершенно лысый, с лицом, иссечённым мелкими шрамами, он больше не разговаривал без крайней необходимости. Если ярость Валеры была громкой, срывающейся на крик в пустых комнатах, то горе Вахита было тихим, как яд в крови. Для Вахита смерть Саши стала концом его личного времени — он перестал улыбаться, перестал мечтать, став просто идеальным инструментом в руках Гранита.

Внутри цеха пахло ржавчиной и мазутом. В центре, под единственной тусклой лампой, на коленях стояли трое мужчин. Их руки были связаны за спиной. Вокруг них расположились бойцы банды. Один из них, долговязый Костыль, шагнул вперёд.

— Старшой, — Костыль кивнул Валере. — Залётные. Пытались торговать «белым» на нашей территории. Говорят, им закон не писан.

Валера подошёл к пленникам. Его движения были механическими, лишёнными жизни. Один из мужчин поднял голову, и в его взгляде мелькнула попытка сопротивления.

— Ты хоть знаешь, чьи мы... — начал он, но не закончил.

Валера ударил его. Не для того, чтобы получить информацию, и не из профессиональной необходимости. Это был удар человека, которому нужно было почувствовать хоть какую-то физическую отдачу, чтобы не сойти с ума от внутренней пустоты. Кости хрустнули под его кулаком. Валера даже не поморщился.

— Мне плевать, чьи вы, — голос Валеры был лишён интонаций. Это был голос мертвеца. — В этом городе закон пишу я. И мой закон прост: если вы дышите моим воздухом без разрешения — вы перестаёте дышать вообще.

Он выпрямился, чувствуя, как внутри снова разрастается та самая чёрная дыра. Каждый день был похож на предыдущий. Каждое утро он просыпался в своей квартире на Васильевском, и первая мысль была всегда одной и той же: «Почему я всё ещё жив?». Пятнадцатое августа 1989 года разделило его жизнь на «до» и «после». Там, на дне Казанки, осталась его душа, его любовь, его Красивая. А здесь, в Питере, осталась только оболочка, которую люди называли Гранитом.

Вахит подошёл к Валере и молча протянул ему флягу. Тот сделал глоток обжигающего коньяка, но не почувствовал вкуса.

— В воду их, — бросил Валера, отворачиваясь. — У нас слишком много дел, чтобы тратить время на мусор.

Вахит кивнул. Его глаза оставались пустыми. Он потерял Сашу, свою единственную любовь, и Ульяну — свою лучшую подругу. Для него мир сузился до размеров пистолетного прицела. Он был рядом с Валерой не из-за власти или денег, а потому что они были двумя деталями одного разбитого механизма. Только они двое понимали истинную цену этой тишины, которая наступала по ночам.

Валера вышел из цеха под проливной дождь. Он не накинул капюшон, позволяя ледяным каплям стекать по лицу. Дождь напоминал ему тот день на мосту. Тот проклятый август, когда небо рухнуло на землю.

«Живи ради меня», — эти слова из записки жгли его мозг каждый день.

— Я живу, Уля, — прошептал он, и его голос утонул в шуме ветра. — Но это не жизнь. Это кара.

Он залез в машину, и Костыль, заводивший мотор, невольно поёжился. От Гранита веяло таким холодом, что даже печка в «Чероки» не спасала. Валера достал из внутреннего кармана пальто потёртую пустую пачку сигарет. Он не курил из неё — это был его личный алтарь. Он закрыл глаза, и на мгновение ему почудилось, что в салоне запахло её мылом и тем самым летом. Но он тут же открыл их, и реальность девяносто второго года — грязная, кровавая и безнадёжная — снова ударила по нервам.

— На базу, — скомандовал он.

Вахит сел рядом на переднее сиденье. Они не разговаривали. Им не нужны были слова, чтобы выразить ту дикую, невыносимую боль, которая грызла их изнутри три года. Они были криминальными королями Петербурга, их имена шёпотом произносили в самых тёмных углах города, но внутри они оставались теми самыми пацанами с «Универсама», которые до сих пор стоят на том мосту и смотрят вниз, в мутную воду, надеясь увидеть хоть один рыжий локон.

Дождь превратился в настоящий ливень. Город исчезал в серой дымке, пряча в себе тысячи тайн, но главная тайна Валеры и Вахита была зарыта глубоко под илом казанской реки. Или они так думали.

Впереди было ещё десять глав абсолютной темноты. Десять глав, в которых «Гранит» и «Тихий» будут выжигать свою скорбь свинцом, не зная, что где-то в другом городе, под другим серым небом, история только начинается. Но пока для них существовала только вечная мерзлота и пепел их первого, последнего и единственного нежного лета.

Чёрный «Чероки» медленно пробирался сквозь затор на Литейном мосту. Дворники с надрывным скрипом размазывали серую кашу по лобовому стеклу. Валера сидел на заднем сиденье, откинув голову на кожаный подголовник. Его глаза были закрыты, но он не спал. Сон для него давно стал территорией пыток — там всегда был один и тот же мост, один и тот же всплеск воды и тишина, от которой закладывало уши.

Вахит на переднем сиденье курил, приоткрыв окно. Холодный воздух врывался в салон, принося запах гари и мокрого асфальта. Вахит стряхивал пепел в окно короткими, нервными движениями. Он похудел так сильно, что кожа на скулах казалась натянутой на голый череп. Его лысина поблёскивала в свете уличных фонарей. Если Валера искал спасения в действии и крови, то Вахит просто медленно исчезал, превращаясь в функциональный придаток банды.

— Помнишь, как она смеялась? — вдруг негромко произнес Вахит, не оборачиваясь.

Валера не открыл глаз. Ему не нужно было спрашивать, о ком речь. В их мире существовало только две «она». Для Вахита — Саша. Та самая девчонка, которая могла одной фразой поставить на место любого пацана, которая была его воздухом.

— Помню, — хрипло ответил Валера. — Помню, как она Сашку «Пантерой» называла. Говорила, что та тихая, но если прыгнет — не уйдёшь.

В салоне снова повисла тишина, тяжёлая, как надгробная плита. Упоминание имён причиняло почти физическую боль, но молчание было ещё страшнее. Оно заполнялось звуком текущей воды, который преследовал их обоих уже три года.

— Я иногда думаю, Валер… — Вахит затянулся так сильно, что кончик сигареты ярко вспыхнул. — Что если бы мы тогда прыгнули? Сразу. Не слушая Адидаса. Может, достали бы? Может, они там воздуха глотнули, пока машина шла ко дну?

Валера резко открыл глаза. В их зелени вспыхнуло то самое яростное безумие, которое заставляло его врагов молиться перед смертью.

— Перестань, — отрезал он. — Три года, Вахит. Три года мы это пережёвываем. Водолазы сказали — шансов не было. Машина тяжёлая, двери заклинило. Ил. Течение. Хватит себя жрать.

— А ты не жрёшь? — Вахит наконец повернулся. Его взгляд, пустой и выцветший, встретился со взглядом Гранита. — Ты каждую ночь в спальне свет не гасишь. Ты пачку эту сраную в кармане до дыр затёр. Мы оба сдохли там, Валера. Просто наши тела ещё зачем-то ходят по этой земле.

Валера ничего не ответил. Он отвернулся к окну, глядя на тёмные воды Невы. В Петербурге было слишком много воды. Она была повсюду — в каналах, в реке, в небе. Город-могила. Город-напоминание. Он выбрал его именно поэтому — чтобы никогда не забывать, чтобы боль всегда была острой, как бритва.

Машина свернула с моста и через десять минут въехала во двор элитного новостроя на Васильевском острове. Здесь располагалась их «база» — несколько квартир, объединённых в одну, с бронированными дверями и собственной охраной.

Они поднялись на лифте в молчании. В прихожей их встретил Костыль.

— Гранит, там из Казани звонили. Вова.

Валера замер, снимая пальто. Звонки от Адидаса были редкостью. Вова остался там, в их прошлом, пытаясь склеить то, что разбилось вдребезги.

— Что хотел?

— Просил передать, что Куприянова перевели. С повышением. Теперь он в Москве, в главке. Снова звёзды на погоны упали. Сказал, чтобы вы были осторожнее — у этого ублюдка длинные руки.

Валера почувствовал, как внутри него что-то лопнуло. Сгусток ненависти, который он бережно выращивал все эти годы, запульсировал с новой силой. Куприянов. Человек, который забрал у него всё. Человек, из-за которого Ульяна была вынуждена пойти на этот шаг. Он жил, процветал, получал повышения. Пока Валера медленно гнил в своём горе, Куприянов праздновал победу.

— В Москву… — прошептал Валера. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Он думает, что вода всё спрятала. Думает, что мы забыли.

Он прошёл в свою комнату, не зажигая света. Здесь не было ничего, что напоминало бы о роскоши криминального авторитета. Простая кровать, стол, стул. И календарь на стене. На нём всегда была открыта одна и та же дата — август 1989-го.

Валера сел на кровать и достал ту самую пустую пачку сигарет. Он прижал её к лицу, пытаясь уловить хоть молекулу её запаха, но пахло только старой бумагой и его собственным отчаянием.

— Уля… — простонал он, сгибаясь пополам.

В эту минуту Гранит исчез. Остался Валера. Маленький, раздавленный горем пацан, который хотел только одного — вернуть то утро в сталинке. Он вспомнил её рыжие волосы на подушке, её тонкие пальцы, её шепот: «Живи ради меня».

— Зачем? — спросил он в темноту. — Зачем мне такая жизнь? Чтобы видеть, как этот мент жирует? Чтобы убивать каких-то шестерок в портах?

Он встал, подошёл к окну и ударил лбом в холодное стекло. Боль немного отрезвила его. Он знал, что Вахит сейчас делает то же самое — сидит в своей комнате, глядя в одну точку и вспоминая Сашу. Их объединяло это тихое помешательство. Две тени в огромном, чужом городе.

Валера знал, что скоро наступит предел. Он не сможет вечно копить эту ярость. Рано или поздно он сорвётся. И тогда либо он доберётся до Москвы и перегрызёт Куприянову горло, либо сам найдёт свой покой на дне какой-нибудь реки.

— Костыль! — крикнул он, выходя в коридор. Его голос снова стал стальным, лишённым человеческих эмоций.

— Да, Гранит?

— Собирай парней. Завтра начинаем подминать под себя северный терминал. Мне нужно больше людей, больше стволов, больше влияния. Нам нужно столько силы, чтобы, когда мы придём в Москву, стены Кремля задрожали.

Вахит вышел из своей комнаты, опираясь о косяк. Он посмотрел на Валеру и едва заметно кивнул. Он понял. Время скорби не закончилось, но время подготовки к мести началось.

— Мы их сожжём, Валера, — тихо сказал Вахит. — Всех. До последнего.

— Мы уже сгорели, Вахит, — ответил Валера, глядя сквозь него. — Мы сгорели на земле ещё три года назад. Осталось только забрать с собой в ад тех, кто поднёс спичку.

В ту ночь над Петербургом бушевал шторм. Ветер рвал крыши, а Нева грозила выйти из берегов, словно сама природа протестовала против той тьмы, что сгустилась в душах двух казанских парней. Валера лежал на кровати, глядя в потолок, и в его голове, как заезженная пластинка, крутилась фраза: «Какое нежное лето…».

Он ещё не знал, что в Москве Куприянов уже начал чувствовать холод, который шёл с севера. И он ещё не знал, что где-то в лабиринтах столичных улиц две тени из его прошлого уже начали свою собственную игру, о которой он не смел даже мечтать. Но пока для него существовал только Питер, только боль и только пустая пачка сигарет в кармане — последний артефакт из мира, где он когда-то был счастлив.