Путешествие

(Телепорт)

Какой-то резкий запах на миг учуял я. Но быстро позабыл об этом, открыв глаза. Вот пред мной раскинулся пейзаж. Здесь видно замки и деревни. Но сколько времени сейчас, никто не знает. Погиб тут Гелиос давно. Небрежная рука пролила краски серые на небо. В руках моих двуручный меч, и в латы тёмные я облачён. Скитальца с дальних островов сыграть мне предстоит. Ну что ж, пойду скорее к замку и расспрошу там люд про здешний мир.

По пути деревню встретил. На поле трудятся усердно простолюдины. Но чувствую, что-то тут нечисто. Все рабочие в каких-то рваных тряпках, в грязи измазались они. Местами видно запёкшуюся кровь. Скорей рабами покажутся они, чем просто работягами. Непонятно мне, что держит тут их, могли бы отдохнуть хоть на минуту, омыть лицо и раны залатать.

Жуткую тишину нарушал лишь взмах косы, тяжёлое дыхание людей и тихий щебет птиц. Чем дальше я иду, тем громче эта песня. Ужасный звук пронзает мои уши. Недалеко на ветке пел соловей.

Но вместо привычной мне мелодии отвратный вопль чудился мне. Стараясь хоть как-то приглушить его, в агонии пытаюсь прикрыть руками уши. Окинул взглядом поле, не понимая, как держатся другие люди?!

Но словно лёд скользнул по моему телу. Те люди сами пробуют напеть ту песню. Из последних сил бегу я прочь отсюда. С тяжёлой отдышкой остановился на дороге, до куда уже не доносились те страшные звуки. А в голове лишь мысль об опасности, что предстоит ещё мне испытать.

Добрался я до крепости.

Никто не обращал на меня внимания, все были заняты своим делом. Зайдя в постоялые дворы, снял комнату, сначала нужно отдохнуть с дороги. За два дня проживших здесь, не было ничего нового. Тут каждый день похож на предыдущий. Когда я пытался расспросить людей о чём-то, они быстро обрывали диалог, говоря: «Осуждаю, не поддерживаю». Видно, не очень любят чужаков здесь или боятся чего-то.

Пришёл на площадь, окинул взглядом всё, увидел, как вдоль каменных стен сидят дети. На вид лет десять им. Одеты в рваные серые тряпки, с испачканным и захудалым ликом. Давно на улице живут. Быть может больше взрослых мне расскажут, как тут живётся. Прикрылся мыслей этой, чтоб подойти к ним, ведь больше жалость руководила мной, смотря на них.

Подойдя ближе, я заметил, что среди них мало живых, вся стена усыпана телами, до которых никому нет дела. Склонился я к ребёнку, спросив, не голоден ли он. На что ответ поставил меня в ступор. Для сирот, фермеров и прислуги нет в городе еды. Хватает им и только зрелищ. Упустил деталь я эту, ведь питался только тем, что принёс с собой.

Переполнять гнев стал меня. Почувствовал всю силу, что была в руках моих. Полный решимости направился я в ратушу спросить, как люди, что поле пашут, голодной смертью погибают?!

Распахнув двери, увидел длинный стол и человек тридцать, что сидят за ним. Пируют и болтают в безмятежности. Только воткнув свой меч в их стол, смог обратить внимание на себя. От этой дерзости застыли в изумлении. 

«Как смете вы предаваться смертным грехам, пока люди за стенами этого дома погибают от голода?! Почему крепость усеяна трупами, а по улицам блуждают воры, насильники убийцы?! Я видел, как вы, улыбаясь, руки жали им. Где воины, что должны блюсти закон?» - воскликнул я.

«Простите незнакомец, но у нас нет ни таких воинов, ни тех, кто будет судить преступников. Как человек может судить человека, мы всех грешны», - ответил один из сидевших за столом старик.

«Никто не может на себя взять ответственность судить? Тогда я возьму эту ношу, и, если нужно, стану палачом!» - с каждой фразой во мне усиливалась злость.

«Но вы чужеземец, вы не из благородного рода…» - усмехаясь говорил тот же старик, ища взглядом одобрение в глазах других. А те тихонько поддакивали и кивали.

«Вы так говорите, будто меня определяет моя кровь. Чем лучше вы простолюдин? У вас столько ресурсов, которых нет и не было у других, но что вы сделали с ними? Спустили на бордель и выпивку? Вот скажите мне, что хуже: быть калекой или нищим, не имея возможности пробиться в знать и изменить свою жизнь и жизни других, или же иметь все эти возможности, но понимать, что никогда не сможешь ими воспользоваться? Задайте себе вопрос: "что есть ваш magnum opus?", и осознайте всю ничтожность вашей жизни. Готовы её потратить на вечную праздность. С вашим влиянием, да дай вам век и ничего не изменится. Здесь каждый день то ли сурка, то ли дурака. Если вы живёте, ради того, чтобы жить, то недалеко ушли вы от животных» - закончил я.

Никто не смог мне возразить. Лишь кашель разносился эхом, но вряд ли они простужены. После этого затяжного молчания я приказал собрать всех горожан на площади, и сам направился туда же. Прозвучал колокол.

Стоя на эшафоте, я обратился к народу:

«Скажу сразу, я не лидер ваших мнений. Я пришёл сюда недавно, но вижу, как вы несчастны, как голодаете, усердно трудитесь, а вас обворовывают. Я хочу изменить этот город. У меня не укладывается в голове, как вы может здесь жить. Почему вы не поднимаете бунт? Я слышал, как кому-то из вас говорили, что в других городах ещё хуже, время нынче тяжёлое, войной нужно идти на Мордер, мол жуткие чудовища там обитают, а вам следует затянуть потуже пояса. Для вас выдумали злодея, чтоб гнев от быта своего направили не к своей знати. Здесь некому судить, отныне это буду делать я. В этом городе есть мрази, которых сложно людьми назвать, ради минутного удовольствия они не гнушаются насиловать, порочить дух или вовсе убивать. Я буду карать их!  Я сам не без греха, но сужу себя не менее строго чем вас. Вам позакрывали рты, готовы гланды вырезать, чтоб глубже заглотнуть. Запрет на слово — вот умора. Где ваше достоинство? Изменить нужно не только закон, но и вас самих. Кто вам дал такой указ?» - мой гнев уже вытекает из глаз словно вязкая нефть.

Кто-то крикнул из толпы, что закон был издан сыном канцлера. Как выяснилось позже, этот сын страдал от слабоумия, и даже ходили слухи, что он, гуляя по лесу, представляет себя оленем.

Следующие дни были тяжёлыми. Я убивал преступников, но сложнее всего было разбираться с бытом в этом городе. Например, музыканты выступают недалеко от площади, все вроде хлопают, танцуют. Однако играли те просто отвратительно, явно никто не учил их. Спросил у женщины рядом, почему она их хвалит, ведь слушать это очень тяжело. «Пусть играют, потом научатся», - ответила она мне. «Нет, не научатся. Зачем? Вы же и так их хвалите. Они даже не понимают, что делают что-то не так. А вон тот старик, он видимо уже давно играет, но так и не научился за всю жизнь», парировал я. На что она резко повернулась ко мне, и, видно оскорбившись, сказала: «Вы высказываете сугубо личные предпочтения, это творчество, его то вы не можете судить своим мечом!». «Нет, вы не правы. Я говорю факт, а то, как вы к нему относитесь, совершенно неважно. То, что это плохая музыка – это факт. У них ненастроенные инструменты, каждый играет в своём ритме. «сугубо личные предпочтения» — это жанр музыки, голос человека. Не нужно прикрывать отсутствие смысла и рифмы в тексте словом «вкус». Я судья в этом городе, кого-то я могу судить мечом, а кого-то словом. И мне безразлично, что обо мне подумают.» - договорил я, с невозмутимым лицом взгляну на женщину и удалился.

Со здешним театром тоже плохо. Что не номер, так глупейшая, поверхностная шутка, которую, наверное, раз десять слышал каждый, однако смех не прекращается. Или того хуже, везде вставляют обнажённых женщин, видимо так привлекают люд. А мне до глубины души мерзко, от той похоти, что проникла в нашу жизнь. Людей держат за примитивных животных, а им и нравится.

Людьми придуманы были деньги для удобного бартера, а нищие душой делают их смыслом жизни. Закапывают богатство в землю, надеясь по ту сторону забрать его. Жаль варварам невдомёк, что сторона одна.

Мне злости не хватает на тот бред, что сочится отовсюду. В библиотеке гниют книги, пока люди ходят к экстрасенсам, магам, колдунам, тарологам. Они убогие, верят в волшебство, вибрации и порчу, и сына главное «правильным» именем назвать. Вот вроде давно не дети, а верят в эту ахинею.

Стал замечать, что с каждым проведённым днём, я всё больше становлюсь, под метра три мой рост теперь. Как оказалось в этом мире были ещё отличные от нашего законы. Как рассказал мне знахарь, чем больше гнева в человеке, тем больше его тело, а твердолобость и праздность смердит похлеще выгребных ям. И тут я вспоминаю, что давно не чувствуют запахов. Мой нюх пропал с первых секунд моего появления здесь, должно быть запах был действительно резким. Знахарь дал мне трав, что могут вернуть мне на какое-то время потерянное чувство. Трав этих мало, их привозят через море, а к иностранным травам жёсткие запреты. Запреты эти издавали владельцы виноградников и табачных ферм. Их помыслы ясны.

Вкусив эти травы, ко мне вернулось обоняние, но далеко нерадостным момент сей оказался. Не мог я в городе найти места, где не стошнило бы меня. Лучше не знать, чем это общество дышит. Пришлось выбежать из крепости на сотню метров. И встретил там я рыцарский отряд.

«Говорят у вас появился чужеземец, новые порядки там навёл? Развиваться куда-то начали. Не уж то вам было плохо? Никто не жаловался, терпели молча. Нашему королю не по нраву ваши перемены», - сказал один из путников, не слезая с лошади.

«Человечество всегда развивается. Точнее развивается двадцать процентов, в то время оставшаяся часть, как ваше государство, тянет его всё глубже в бездну. Мы живём мирно и никому не мешаем, так в чём проблема? Нам бы наоборот, следовало направить флот войной на вас под попутный ветер перемен, но вас не трогаем, живите как вам нравится. Мы сделали вам снисхождение. А вы в ответ на это пошли на нас с мечом?» - проговорил сквозь зубы.

«Да, король не хочет ничего менять, ему не нужна суета в народе…» - не успел закончить рыцарь.

«Королю не нужна, а вот его народу ещё как!» - возразил я.

«Я передам ваше неуважение к власти королю. Будьте уверены, что в скором времени сюда придёт армия», - договорил всадник и поскакал прочь.

Действие трав уже закончилось, теперь можно вернуться в город.

На следующий день дозорный с башни, что стояла на утёсе, заметил приближающийся полк пехотинцев и доложил об этом. В сердцах людей поселился страх. Как к ним могут идти войны, если они ничего плохо не делали, что это за чудовища, что будут убивать невинных. «Не знаю, стоит ли винить их. Они такие же люди как вы, любого можно заставить творить зло, главное убедить его, что это добро» - ответил я, пристально смотря вдаль. Пытаясь придумать, что делать дальше, попросил рассказать мне о короле.

Королей мало кто видел, ведь они не ходят в поход, может когда-то король исполнял долг с мечом в руках, сейчас же не выходит из дворца. Оттуда ползут лишь слухи: король, как представитель абсолютной власти ходит обнажённым, демонстрируя, что не боится стрел лазутчиков, а также своё достоинство. Могущество королевства определяется тем, у кого это достоинство больше.

Взглянув в глаза горожан, меня вдруг осенило. Что они шли за мной не потому, что хотели сделать лучше мир, а лишь из-за страха. Тот смрад, что ощутил вчера я, это подтверждает. Ничего не изменилось. Они бы хотели оставить всё как было, им не пришлось бы умирать.

Отчаянный иду навстречу к войску, в руках сжимаю мой верный меч. С каждым шагом я становился всё больше. Мои противники не стали слушать моих речей, остались незамеченными мои просьбы о мире. И вот, рывок, 5 голов слетело с плеч. С каждым взмахов становился всё больше. Ещё рывок, насажаны на меч ещё несколько тел. Мощным ударом кулака размозжил череп в шлеме.

Остановился на мгновение дыхание перевести, услышал: «Вам же говорили, что в этом городе живут одни чудовища, они хотели напасть на короля, разграбить ваши дома, убить детей и изнасиловать жён! Посмотрите, как легко он убивает людей!» - кричал вчерашний всадник. Тяжело дыша, я ухмыльнулся от всего сюра и сказал: «Где вы люди то? Если для вас это и значит быть человеком, то я не хочу иметь с этим ничего общего». После этих слов я сделал рывок в сторону всадника и разрезал его вдоль всего тела напополам. Спустили Фенрира с поводка. Во мне не было страха, его вытеснил гнев, кроме него я уже ничего не испытывал. Я сражался словно бешенный зверь, но воинов было слишком много, они прорвались в крепость. Последние слова, что я слышал были «Сура». Не знаю, что это значило, мой разум окутывала пелена. А последний звук был детский вопль из города. Не знаю сколько я уже успел убить, с каждой каплей кровь лишь усиливался вкус. Это продолжалось до того момента, пока я не стал столь же огромным как Суртур, воткнул меч в землю и устроил Рагнарёк.