16
Вечер опустился на город густыми сумерками. Каролина сидела на подоконнике, глядя на огни ночной Москвы, и пыталась читать книгу, но строчки расплывались. В голове всё еще стоял шум того злополучного стрима и звук голоса Марка, который улетел домой несколько часов назад, пообещав «больше не влипать в её рэперские разборки».
Звонок в дверь раздался тихо. Не тот наглый и ритмичный стук, к которому она привыкла, а робкий, почти нерешительный звук.
Каролина подошла к двери и посмотрела в глазок. Гриша стоял один. Без Артема, без пацанов, без привычной маски самоуверенности. Он был в простой черной толстовке, волосы растрепаны, а взгляд опущен в пол. В руках он держал небольшой бумажный пакет и одну-единственную белую розу — без целлофана, просто цветок.
Она долго не открывала. Сердце колотилось в горле. Но что-то в его понурой позе заставило её повернуть замок.
— Лина... — он поднял голову. Под глазами залегли тени. — Я не буду заходить, если ты не хочешь. Просто выслушай. Пожалуйста.
Каролина молча отошла, пропуская его в прихожую, но не закрывая дверь до конца.
— У тебя пять минут, Гриша. Я очень устала.
Он зашел, неловко поставил пакет на тумбочку и замер. Весь его вид кричал о том, как сильно ему стыдно.
— Я прочитал пост, — начал он, и его голос сорвался. — Лина, я... я последний подонок. Я вчера вел себя как животное. Перед Анаром, перед всей страной, перед твоим братом... Боже, я даже не спросил, кто он. Я просто увидел, что он тебя касается, и у меня сорвало крышу.
Он сделал шаг к ней, но тут же остановился, увидев, как она напряглась.
— Я пришел не оправдываться, — Гриша смотрел ей прямо в глаза, и в них была такая искренность, которой она не видела даже в их лучшие времена. — Оправданий нет. Я токсичный, ревнивый идиот, который привык, что мир вращается вокруг него. Но вчера, когда я прочитал, что это твой брат... мне стало так тошно от самого себя. Я понял, что своим поведением я не тебя «защищаю», а просто позорю.
Он глубоко вздохнул, его пальцы мелко дрожали.
— Прости меня за Марка. Я найду способ извиниться перед ним лично, если он позволит. Прости за то, что выставил тебя в таком свете на стриме. Я уже попросил Анара удалить запись и выложить опровержение везде, где можно. Но самое главное... — он замолчал на секунду. — Прости за то, что я никак не могу дать тебе жить спокойно.
Каролина молчала, прислонившись к косяку. Она видела, как тяжело ему даются эти слова. Это не было «красивым жестом» для клипа. Это был Гриша Ляхов, который наконец-то начал понимать цену своим поступкам.
— Лина, та ночь в клубе... — он заговорил тише. — Ты сказала, что это была ошибка. И я злился, кричал, доказывал обратное. Но теперь я понимаю: ты имела на это право. После того, как я относился к тебе год назад, после всех моих измен и вранья... Я не заслужил права называть ту ночь чем-то большим. Я просто схватился за тебя, как за спасательный круг, не думая о том, что тяну тебя на дно.
Он протянул ей розу.
— Я не прошу меня прощать сейчас. Я просто хотел, чтобы ты знала: я всё осознал. Каждое твоё слово в интервью, каждый твой танец — ты всё делала правильно. Это я застрял в прошлом и тяну его за собой.
Каролина взяла цветок. Прохладные лепестки коснулись пальцев.
— Зачем ты пришел, Гриш? — тихо спросила она. — После всего этого позора... почему не просто сообщение?
— Потому что сообщения — для трусов, — он горько усмехнулся. — А я и так слишком долго им был. Мне нужно было увидеть, что ты в порядке. Что я тебя не окончательно сломал.
Он постоял еще минуту, глядя на неё так, словно запоминал черты лица.
— В пакете твой любимый латте с кокосовым молоком и те пирожные из кондитерской на Арбате. Помнишь, мы за ними ездили в три часа ночи? Просто съешь их. Тебе нужны силы.
Он развернулся, чтобы уйти. В дверях он остановился.
— Я больше не буду преследовать тебя, Лина. Обещаю. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить... ты знаешь, где меня искать. Но сам я больше не ворвусь. Прости за всё.
Дверь тихо закрылась. Каролина осталась стоять в тишине, прижимая к себе розу. На тумбочке стоял пакет, от которого всё еще шел аромат кофе.
Она медленно опустилась на пол прямо в прихожей и закрыла глаза. Его извинение было долгим, искренним и... настоящим. Впервые за долгое время она почувствовала не ярость, не желание защититься, а тихую, щемящую грусть.
«Система» была восстановлена. Он признал поражение. Но почему-то победа в этой войне на вкус была точь-в-точь как те сладкие пирожные — с легкой, едва уловимой горчинкой несбывшейся мечты.
Продолжение следует...