На пределе тормозов

После ухода Алекса квартира словно изменилась. Не внешне. Всё оставалось тем же: тёплый свет кухни, дождь за окнами, запах еды и ванильной свечи, тихий шум города где-то внизу. Но воздух стал другим. Густым. Напряжённым. Будто всё, что они с Оскаром так долго пытались не произносить вслух, наконец оказалось слишком близко к поверхности.

Эвелин сидела за столом, машинально перебирая пальцами лепестки белых цветов, которые Алекс всё-таки оставил для неё. Красивые. Свежие. Совсем не виноватые в том, что их появление сейчас причиняло странную тяжесть. Она чувствовала на себе взгляд Оскара. Постоянно. Даже когда не смотрела на него. И это было почти невыносимо. Потому что внутри всё ещё слишком сильно отзывалось на него.

Льюис первым нарушил тишину.

— Ладно.

Он поднялся из-за стола и потянулся за курткой.

— Думаю, дальше вы как-нибудь сами.

Эвелин резко подняла голову.

— Что значит "сами"?

Льюис невозмутимо пожал плечами.

— То и значит.

Он посмотрел сначала на неё, потом на Оскара.

— Я взрослый человек. И не собираюсь сидеть между двумя людьми, которые уже полгода ведут себя как трагические герои британского сериала.

— Льюис...

— Нет, Эв.

Он подошёл ближе и мягко коснулся её плеча.

— Либо вы наконец честно поговорите, либо продолжите мучить друг друга ещё год. Но смотреть на это я больше не собираюсь.

Оскар невольно усмехнулся. Льюис сразу ткнул в него пальцем.

— А ты вообще молчи. Ты особенно раздражаешь меня в этой ситуации.

— Заслуженно, — тихо признал Оскар.

И именно это неожиданно заставило Льюиса немного смягчиться. Он тяжело выдохнул. Потом посмотрел на сестру уже совсем иначе — тепло, почти по-отцовски.

— Позвони мне, если понадобится.

Эвелин кивнула.

Через минуту входная дверь закрылась. И квартира погрузилась в тишину. Настоящую. Полную.

Эвелин медленно опустила взгляд на кружку остывшего чая. Она слышала, как Оскар двигается по кухне. Как тихо стучит пальцами по столешнице. Как тяжело выдыхает. Он нервничал. Очень. И от этого её собственное сердце начинало биться ещё быстрее.

Наконец Оскар тихо сказал:

— Мне жаль, что так вышло с Алексом.

Она подняла на него взгляд.

— Тебе правда жаль?

Он усмехнулся уголком губ. Устало.

— Нет. Но мне жаль, что тебе больно.

И вот это прозвучало уже совсем иначе. Так, что внутри у неё всё снова болезненно сжалось.

За окном ветер ударил в стекло. Где-то далеко проехала машина. Лондон жил своей жизнью, пока в маленькой квартире два человека снова пытались понять, как существовать рядом после всего, что между ними произошло.

Эвелин медленно поднялась из-за стола. Нога уже почти не болела, но Оскар всё равно мгновенно напрягся, будто был готов подхватить её в любую секунду. И это не укрылось от неё.

— Ты всё ещё смотришь на меня так, будто я могу сломаться.

Он опустил взгляд.

— Иногда мне кажется, что это я тебя сломал.

Эти слова ударили слишком точно. Эвелин замерла. Потому что что в его голосе не было жалости к себе. Только вина. Настоящая. Тяжёлая.

— Оскар...

— Нет, дай мне сказать.

Он тоже поднялся. Медленно подошёл ближе. Но всё ещё оставлял между ними расстояние. Словно боялся, что она отступит.

— Я знаю, что был ужасен.

Эвелин нахмурилась.

— Ты не был ужасен.

— Был.

Он тихо усмехнулся. Без радости.

— Ревнивый. Закрытый. Постоянно делающий вид, что мне всё равно, хотя на самом деле я сходил с ума от страха тебя потерять.

Она молчала. Потому что слышать от него такую честность было непривычно. Оскар редко говорил о чувствах прямо. Почти никогда.

Он провёл рукой по волосам. Нервно. Как всегда.

— Когда мы расстались, я думал, что справлюсь. Думал, если дам тебе пространство, станет легче.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Но стало только хуже.

Эвелин почувствовала, как в груди медленно разливается боль. Тёплая. Живая. Потому что ей тоже было хуже. Каждый день без него.

— Я смотрел твои фотографии как ненормальный, — тихо продолжил Оскар. — Постоянно спрашивал о тебе у Шарля. У Джорджа.

Он невесело усмехнулся.

— Ландо вообще устал слушать мои страдания недели через две.

И Эвелин неожиданно тихо рассмеялась. Сквозь подступающие эмоции.

Оскар замер, услышав этот смех. И внутри снова всё перевернулось. Господи. Как же он скучал.

Она медленно покачала головой.

— Ты идиот.

— Знаю.

— Очень большой идиот.

— Тоже знаю.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. И это было страшнее любых ссор. Потому что между ними всё ещё оставалось слишком много любви.

Эвелин первой отвела взгляд. Подошла к окну. За стеклом город сиял мокрыми огнями, а дождь медленно стекал по окнам длинными прозрачными дорожками.

— Я пыталась забыть тебя.

Слова прозвучали почти шёпотом.

Оскар замер.

— Правда пыталась.

Она нервно скрестила руки на груди.

— Пыталась злиться. Переключиться. Начать жить дальше. Но каждый раз всё равно сравнивала всех с тобой. Он медленно подошёл ближе. Совсем тихо. Будто боялся разрушить момент.

— И?

Эвелин грустно усмехнулась. Не оборачиваясь.

— Это раздражает.

Теперь между ними оставалось всего несколько шагов. Оскар видел отражение её лица в окне. Усталое. Красивое. Бесконечно родное.

— Эв...

Его голос стал совсем тихим. Она закрыла глаза. Потому что уже знала этот тон. Так он говорил только тогда, когда чувствовал что-то по-настоящему сильное.

— Я до сих пор люблю тебя.

И мир будто остановился. Не было ни громкой музыки. Ни драматичных жестов. Только дождь. Тихий свет квартиры. И человек позади неё, который наконец произнёс то, что они оба носили в себе слишком долго. Эвелин медленно повернулась к нему. Сердце билось так сильно, что становилось трудно дышать.

Оскар смотрел на неё с той пугающей открытостью, которой раньше почти никогда не показывал. Без защиты. Без привычного контроля. Только правда.

— Я пытался перестать, — тихо продолжил он. — Серьёзно пытался.

Он усмехнулся слабо.

— Но, кажется, мой мозг вообще не понимает, как это работает.

Эвелин почувствовала, как глаза начинает жечь. Потому что внутри неё происходило ровно то же самое.

— Ты сделал мне очень больно.

Оскар медленно кивнул.

— Знаю.

— И я всё ещё боюсь, что это повторится.

На секунду в его взгляде мелькнула настоящая боль.

— Я тоже этого боюсь. Но ещё больше я боюсь снова тебя потерять.

Тишина между ними стала почти осязаемой. А потом Оскар вдруг очень осторожно поднял руку. Не касаясь её сразу. Словно спрашивая разрешения без слов. Когда его пальцы наконец коснулись её щеки, Эвелин едва слышно выдохнула. Господи. Она скучала даже по этому. По его прикосновениям. По тому, каким осторожным он становился рядом с ней.
Оскар провёл большим пальцем по её скуле, не сводя взгляда с её лица. Будто пытался убедиться, что она действительно стоит перед ним.

— Скажи мне остановиться, если я всё испорчу снова, — тихо произнёс он.

Эвелин нервно усмехнулась сквозь эмоции.

— Это звучит не очень обнадёживающе.

— Я стараюсь быть честным.

Она смотрела на него ещё несколько секунд. А потом вдруг сделала то, чего сама от себя не ожидала. Шагнула ближе. Совсем близко.
И Оскар моментально замер. Потому что теперь между ними почти не осталось расстояния.

Эвелин видела всё. Как он задержал дыхание. Как напряглись его плечи. Как в глазах вспыхнула надежда, которую он явно боялся показывать.

— Ты ужасно усложнил мне жизнь, Пиастри, — тихо сказала она.

Он чуть улыбнулся. Той самой мягкой улыбкой, от которой у неё всегда слабели колени.

— Ты мне тоже, Хэмилтон.

И именно после этих слов Эвелин поняла: что бы ни случилось дальше, они уже никогда не смогут стать друг для друга просто прошлым.

После её слов между ними снова повисла тишина. Но теперь она была другой. Не холодной. Не болезненной. Скорее хрупкой — как тонкий лёд на поверхности озера, под которым всё ещё бушует вода. Оскар смотрел на Эвелин так внимательно, будто боялся, что если моргнёт, она снова исчезнет. А она вдруг поймала себя на том, что снова замечает каждую мелочь. Как слегка дрожат его пальцы. Как он устало опирается бедром о край кухонного стола. Как под глазами залегли тени, которых раньше не было. Он выглядел человеком, который слишком долго носил внутри что-то тяжёлое.

Эвелин первой отвела взгляд. Потому что если продолжит смотреть на него так близко — точно не выдержит. Она медленно подошла к чайнику, скорее чтобы занять руки, чем действительно налить чай. В квартире стояла удивительная тишина. Только дождь всё ещё мягко стучал по окнам, а где-то далеко внизу проезжали редкие машины. Лондон никогда не спал полностью. Но в такие вечера город словно становился медленнее. Тише. Будто тоже уставал.

— Хочешь чай? — спросила она, не оборачиваясь.

— Если это способ избежать серьёзного разговора, то очень хороший.

Эвелин тихо усмехнулась.

— Я стараюсь.

Оскар подошёл чуть ближе. Настолько, что она снова почувствовала его присутствие всей кожей. И это было несправедливо. Несправедливо, что её тело до сих пор реагировало на него так остро.

Когда чайник закипел, громкий щелчок неожиданно разрезал напряжение. Эвелин потянулась за кружкой, но Оскар вдруг мягко перехватил её руку. Совсем легко. Почти невесомо. Но сердце всё равно пропустило удар.

— Эв.

Она медленно подняла взгляд.

— Я не хочу снова всё испортить.

Эти слова прозвучали настолько искренне, что внутри у неё что-то болезненно дрогнуло. Потому что раньше Оскар почти никогда не говорил о страхах вслух. Он прятал их за молчанием. За сарказмом. За попытками казаться спокойным. Но сейчас стоял перед ней абсолютно открытый. И от этого становилось ещё страшнее.

— Тогда не торопи меня, — тихо сказала она.

Он сразу кивнул. Без споров. Без давления.

— Хорошо. Сколько понадобится.

Эвелин невольно задержала на нём взгляд. Именно это и пугало больше всего. Он менялся. Не резко. Не показательно. Но она чувствовала это в мелочах. В том, как внимательно он слушал. Как больше не пытался контролировать ситуацию. Как смотрел на неё сейчас — будто действительно боялся причинить ей боль.

Оскар отпустил её руку слишком медленно.
Словно тоже не хотел разрывать контакт.

Они вернулись за стол уже с новыми кружками чая. И неожиданно разговор стал легче. Будто после признания между ними наконец исчезла часть напряжения, копившегося месяцами.

Оскар рассказывал о межсезонье. О бесконечных тренировках. О том, как Ландо однажды чуть не устроил пожар на кухне, пытаясь приготовить пасту. Эвелин смеялась — искренне, громко, иногда закрывая лицо рукой, как всегда делала раньше. И каждый раз Оскар невольно замирал. Потому что именно этого ему не хватало больше всего. Её смеха.

В какой-то момент он просто поймал себя на том, что сидит и молча смотрит на неё. На то, как свет лампы мягко ложится на её волосы. Как она улыбается. Как морщит нос, когда смеётся слишком сильно. Господи. Он скучал даже по самым маленьким деталям.

Эвелин заметила его взгляд не сразу. А когда заметила — сердце снова неприятно сжалось. Потому что он смотрел на неё так, будто уже давно всё решил внутри себя.

— Что?

Оскар медленно покачал головой.

— Ничего.

Потом всё же тихо добавил:

— Просто ты красивая.

И вот теперь уже она первой отвела взгляд. Раньше подобные фразы давались ему тяжело. Очень. Он чувствовал многое, но редко говорил вслух. Поэтому сейчас каждое такое признание ощущалось почти опасно.

Эвелин нервно провела пальцами по кружке.

— Ты стал слишком честным.

Оскар усмехнулся.

— Это влияние расставания.

— Не смешно.

— Мне вообще-то было очень плохо.

И вот тут она посмотрела на него снова. По-настоящему. Внимательно. Он улыбался. Но глаза не врали. Ему действительно было плохо. Так же, как ей.

Тишина снова медленно растеклась между ними. Но теперь уже мягкая. Тёплая. Почти домашняя.

Эвелин вдруг вспомнила одну ночь в Монреале. Прошлый сезон. Они тогда впервые серьёзно поссорились. Она ушла из отеля посреди ночи и долго сидела одна на набережной, уверенная, что ему всё равно. А через сорок минут Оскар нашёл её под дождём — без куртки, злой, промокший насквозь. И вместо красивых слов тогда просто сказал:

"Я не умею нормально говорить о чувствах, но это не значит, что я тебя не люблю."

Воспоминание вспыхнуло так ярко, что внутри снова заболело. Потому что, возможно, они оба с самого начала любили друг друга правильно — просто не умели быть вместе без страха.

— О чём задумалась?

Голос Оскара вырвал её из мыслей. Эвелин чуть улыбнулась.

— О том, что мы всегда были немного катастрофой.

Он тихо рассмеялся.

— Немного?

Она впервые за вечер посмотрела на него спокойно. Без защиты. Без попытки спрятаться.

— Почему ты тогда не остановил меня?

Оскар нахмурился.

— Когда?

— Когда мы расстались.

Голос стал тише.

— Почему позволил мне уйти?

Он замолчал надолго. Настолько, что она уже подумала — не ответит. Но потом Оскар медленно выдохнул и опустил взгляд.

— Потому что ты плакала.

Эвелин замерла.

— А я никогда не видел тебя такой.

Его голос стал хриплым.

— Ты стояла передо мной и выглядела так, будто я действительно тебя сломал.

Он нервно усмехнулся.

— И в тот момент мне показалось, что если я люблю тебя... то должен отпустить.

У неё резко сжалось горло. Потому что это было слишком похоже на правду. Они оба тогда любили друг друга. Но любовь почему-то не спасла их от боли.

Эвелин медленно отвела взгляд к окну. На стекле отражались огни квартиры и их силуэты — два человека, которые всё ещё сидели друг напротив друга, несмотря на всё, что произошло.

— А потом? — тихо спросила она.

— Потом было поздно.

Он провёл рукой по лицу. Усталый жест человека, который слишком долго спал по несколько часов.

— Каждый день без тебя ощущался неправильно. Я просыпался и первым делом проверял, не написала ли ты.

Эвелин почувствовала, как внутри снова становится тяжело дышать.

— Я тоже.

Эти слова вырвались почти шёпотом. Оскар медленно поднял на неё взгляд. И что-то в его лице изменилось. Будто он только сейчас окончательно поверил, что всё это время был не один в своей боли.

Дождь за окном постепенно стихал. Город становился спокойнее. Ночь — глубже.
В какой-то момент Эвелин заметила, что уже не чувствует напряжения рядом с ним. Только странную усталую нежность. Словно после долгой зимы внутри наконец начинало понемногу теплеть.

Оскар вдруг тихо спросил:

— Ты счастлива без меня?

Вопрос прозвучал спокойно. Но она слишком хорошо знала его, чтобы не услышать скрытый страх.

Эвелин долго молчала. Потому что не хотела врать. Ни ему. Ни себе.

— Я научилась жить без тебя, — честно ответила она наконец.

И сердце Оскара болезненно сжалось.

Но потом она продолжила:

— Но счастливой себя так и не почувствовала.

Он медленно закрыл глаза. Будто эти слова одновременно и ранили, и спасли его. Когда Оскар снова посмотрел на неё, в его взгляде было столько чувств, что Эвелин пришлось задержать дыхание.

— Господи, как же я тебя люблю.

На этот раз без шутки. Без попытки спрятаться. Просто правда. Чистая и страшная своей искренностью.

И именно после этих слов Эвелин поняла:
она больше не хочет делать вид, будто между ними всё закончилось.

Потому что некоторые люди становятся частью тебя настолько глубоко, что разлюбить их — всё равно что пытаться забыть собственное сердце.