Квартира 25/8 "минсоны"

(26 декабря — 3 января)

Праздники кончились. Гирлянды на улицах ещё висели, но уже не зажигались — город экономил электричество. Рождественские распродажи сменились новогодними, а потом и те сошли на нет. Сеул погрузился в короткий зимний сон — неделю между Рождеством и Новым годом, когда всё замирает, даже пробки на дорогах.

Для Джисона эта неделя стала испытанием.

После презентации всё понеслось вскачь. «Lunar Entertainment» выпустил пресс-релиз, в котором назвал 25/8 «открытием года» и «новым голосом корейской инди-сцены». Альбом взлетел в чартах независимой музыки. Трек «Порог» попал в ротацию на нескольких радиостанциях. Журналисты требовали интервью. Фанаты — новые треки. Чанбин не спал третьи сутки, разруливая график.

А Джисон... Джисон сидел в пустой квартире и не мог написать ни ноты.

Это началось двадцать шестого декабря. Он проснулся поздно — почти в полдень, — разбуженный звонком Чанбина, который хотел обсудить детали предстоящего тура. Поговорил, положил трубку, сел за ноутбук. Открыл новый проект. Уставился на пустую дорожку.

И ничего.

Ни одной идеи. Ни одного бита. Ни одной мелодии.

Он просидел так час, два, три — пока за окном не начало темнеть. Пробовал разные сэмплы, крутил эквалайзер, перебирал старые наброски. Ничего не работало. Всё, что он создавал, было плоским, вторичным, мёртвым. Как будто презентация высосала из него всё, что было, и теперь внутри осталась только пустота.

На следующий день повторилось то же самое. И на следующий. И на следующий.

К двадцать девятому декабря Джисон был в отчаянии. Он перестал выходить из квартиры, перестал отвечать на звонки, перестал есть нормальную еду. Питался рамёном, запивая холодным кофе. Спал урывками, по три-четыре часа. Осунулся, похудел. Искра, которая так ярко горела во время работы над альбомом, теперь едва тлела.

Минхо не было рядом.

Это было самое трудное. Минхо уехал двадцать шестого вечером — сразу после того, как они обсудили планы на январь. У него были дела: работа в баре, уроки в музыкальной школе, подготовка к переезду в новую комнату. Они договорились созваниваться каждый день, но...

Но Джисон не хотел звонить.

Он не хотел, чтобы Минхо видел его таким. Сломленным. Пустым. Испуганным. Он всегда был в их дуэте сильным — тем, кто пишет биты, кто ругается с лейблами, кто не боится экспериментировать. А теперь он сидел в тёмной квартире и не мог выдавить из себя даже простой басовой партии.

Что сказал бы Минхо, если бы увидел это? «Ты слишком стараешься». «Творчество — это не математика». «Просто слушай». Джисон слышал эти слова в своей голове, но они не помогали. Потому что Минхо говорил это, когда был рядом. А теперь его не было. И Джисон вдруг осознал то, чего не хотел признавать: он не знал, как творить без Минхо. Не знал, как быть одному. Не знал, как жить, когда в комнате тихо, когда нет этого голоса, этого запаха, этого присутствия.

Он снова и снова проигрывал в голове их последний разговор на лестничной клетке.

«Ты понимаешь, что теперь всё изменится?»

«Понимаю. Но у меня есть ты. И у тебя есть я. А всё остальное — просто декорации».

Декорации рушились.

Тридцатого декабря вечером в дверь позвонили.

Джисон не хотел открывать. Он лежал на матрасе, уставившись в потолок, и считал трещины на лепных херувимах. Тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть. Звонок повторился — длинный, настойчивый.

— Открывай, я знаю, что ты там! — голос Чанбина звучал приглушённо сквозь дверь.

Джисон не шевелился.

— Если ты не откроешь, я выломаю дверь! У меня есть ломик!

— У тебя нет ломика, — пробормотал Джисон.

— Я куплю! Здесь рядом хозяйственный магазин!

Джисон вздохнул и поднялся. Открыл дверь.

Чанбин стоял на пороге с пакетом еды и выражением лица, которое бывает у старших братьев, когда младший вляпался в неприятности. Он оглядел Джисона — небритого, помятого, в мятой футболке, которую тот не менял уже три дня, — и присвистнул.

— Ну и вид. Ты вообще спишь?

— Иногда.

— Ешь?

— Рамён.

— Понятно. — Чанбин прошёл в квартиру, бесцеремонно перешагнув через разбросанные вещи. Поставил пакет на стол и начал выкладывать контейнеры. — Я принёс нормальную еду. Кимпаб, пибимпаб, суп из водорослей. Ешь.

— Я не голоден.

— А я не спрашиваю. Ешь.

Джисон сел за стол и машинально начал жевать кимпаб. Вкуса он почти не чувствовал.

Чанбин устроился напротив, на складном стуле, и смотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты не отвечаешь на звонки уже четыре дня, — сказал он. — Сону волнуется. Ко-сенсэй волнуется. Я волнуюсь. Что происходит?

— Ничего. Просто... творческий кризис.

— Опять? — Чанбин нахмурился. — Но вы же только что выпустили альбом. Вы сделали презентацию. Всё прошло отлично. Что случилось?

Джисон отложил палочки и уставился в стену.

— Я не могу писать, — сказал он. — Я открываю проект — и ничего. Пустота. Как будто всё, что было во мне, вышло наружу во время презентации и больше не вернулось.

— Это нормально. После такого выброса энергии нужен отдых. Восстановление.

— Дело не в энергии. — Джисон покачал головой. — Дело в нём.

Чанбин помолчал.

— В Минхо? — спросил он наконец.

— Да.

— Ты скучаешь по нему.

Это был не вопрос. Утверждение. Джисон закрыл глаза.

— Я не просто скучаю, Чанбин. Я не знаю, как быть без него. Я не знаю, как писать музыку без него. Когда мы работали вместе, всё получалось само собой. Мы спорили, ругались, но в этих спорах рождалась музыка. А теперь... теперь я один. И я пуст.

Чанбин долго смотрел на него. Потом вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Знаешь, что такое зависимость? — спросил он.

Джисон открыл глаза.

— Я не зависим.

— Зависимость — это не только про наркотики или алкоголь. Это когда ты не можешь функционировать без кого-то или чего-то. Когда твоё творчество, твоё настроение, твоя жизнь полностью зависят от присутствия другого человека. — Чанбин сделал паузу. — Это нездорово, Джисон.

— Ты не понимаешь...

— Я понимаю больше, чем ты думаешь. Я видел вас вместе. Я видел, как вы смотрите друг на друга. Это не просто партнёрство. Это... что-то другое. Но если ты не можешь писать без него — значит, ты не веришь в себя. И это проблема. Не в нём. В тебе.

Джисон молчал. Слова Чанбина били точно в цель — туда, где было больнее всего.

— Он звонил мне, — сказал вдруг Чанбин.

— Что?

— Минхо. Вчера. Он не мог дозвониться до тебя и позвонил мне. Спрашивал, всё ли с тобой в порядке. Сказал, что ты не отвечаешь на сообщения. Он волнуется.

Джисон почувствовал, как внутри что-то сжалось. Минхо волновался. Минхо звонил Чанбину, потому что не мог дозвониться до него. А он, Джисон, сидел здесь и жалел себя, вместо того чтобы просто взять трубку.

— Почему ты не отвечаешь ему? — спросил Чанбин.

— Потому что я не хочу, чтобы он видел меня таким.

— Каким?

— Слабым. Пустым. Неспособным создать ни одной ноты. — Джисон сжал кулаки. — Он верит в меня. Он столько раз говорил, что я — искра, что я — огонь. А теперь... что я ему скажу? Что огонь погас?

Чанбин встал, подошёл к нему и положил руку на плечо.

— Ты идиот, — сказал он.

— Спасибо.

— Серьёзно. Ты самый талантливый идиот из всех, кого я знаю. Ты думаешь, Минхо в тебя верит, только когда ты успешен? Когда ты пишешь хиты и выступаешь на сцене? Ты думаешь, он уйдёт, если увидит, что ты устал, выгорел, запутался?

Джисон молчал.

— Он прошёл через смерть, Джисон. Через столетие одиночества. Через всё это он прошёл — и остался с тобой. Не потому, что ты пишешь крутые биты. А потому что ты — это ты. — Чанбин сжал его плечо. — Позвони ему. Прямо сейчас. И расскажи всё, что ты только что рассказал мне.

— Я не могу...

— Можешь. Пятое правило, помнишь? Не врать.

Джисон поднял голову. Чанбин смотрел на него с выражением, в котором смешались строгость и нежность. Так смотрят на младших братьев, когда те творят глупости, но их всё равно любят.

— Откуда ты знаешь про пятое правило?

— Минхо рассказал. Когда звонил. Он много о тебе говорил. — Чанбин убрал руку и направился к двери. — Я ухожу. Еда на столе. Съешь всё. И позвони ему. Если завтра утром ты мне не отчитаешься, что позвонил, я вернусь. И на этот раз действительно куплю ломик.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В квартире снова стало тихо. Но это была другая тишина — не та гнетущая, что давила все эти дни, а задумчивая, выжидательная.

Джисон сидел за столом и смотрел на телефон. Экран был тёмным. Последнее сообщение от Минхо пришло двадцать восьмого декабря: «Как ты? Я пытался дозвониться. Напиши, когда сможешь. Я волнуюсь».

Он не ответил.

Джисон взял телефон. Разблокировал. Открыл чат с Минхо. Палец завис над кнопкой вызова. Сердце колотилось где-то в горле. Страх — глупый, иррациональный, но такой настоящий — шептал: не звони, не показывай слабость, справься сам.

Но другой голос, более тихий, но более мудрый, звучал как Минхо: «Не врать. Даже если правда неудобная».

Джисон нажал вызов.

Гудки. Один. Второй. Третий. На четвёртом — щелчок.

— Джисон? — голос Минхо звучал взволнованно. — Ты в порядке? Я звонил тебе три дня. Я уже собирался ехать к тебе.

— Не надо ехать, — сказал Джисон. Голос прозвучал хрипло. — Я в порядке. То есть... нет. Не в порядке. — Он глубоко вздохнул. — У меня творческий кризис. Я не могу писать. Вообще ничего не могу. Я сижу здесь уже четыре дня и не создал ни одной ноты. И я... я не знаю, что делать.

На том конце повисла пауза. Джисон слышал дыхание Минхо — ровное, спокойное. Потом:

— Почему ты не позвонил раньше?

— Потому что я не хотел, чтобы ты знал. Я не хотел, чтобы ты видел меня таким.

— Каким?

— Слабым. Сломленным. Пустым.

Снова пауза. А потом Минхо сказал — тихо, но очень отчётливо:

— Ты идиот.

— Чанбин мне уже говорил.

— Значит, вы оба идиоты, но Чанбин хотя бы догадался мне позвонить. — В голосе Минхо послышалась лёгкая усмешка. — Джисон, послушай меня. Ты не слабый. Ты просто устал. Мы выдали альбом за две недели. Мы сделали презентацию. Мы пережили кучу всего за два месяца. Любой на твоём месте выгорел бы.

— Но я...

— Дай мне договорить. — Минхо стал серьёзным. — Ты думаешь, я в тебя верю только тогда, когда ты успешен? Ты думаешь, что мне нужны твои биты, твои треки, твои хиты? Мне нужен ты. Живой. Здоровый. Со всеми твоими кризисами и страхами. Понял?

Джисон молчал. В горле стоял ком.

— Ты сам придумал пятое правило, — продолжал Минхо. — Не врать. А теперь ты врал мне четыре дня. Врал, что всё в порядке. Врал, что справляешься. Ты нарушил правило, музыкант.

— Я знаю, — прошептал Джисон.

— Поэтому в наказание я приеду завтра утром. И мы будем лечить твой кризис. Вместе. Как всегда.

Джисон почувствовал, как по щеке скатывается что-то тёплое. Он не заметил, когда начал плакать.

— Приедешь?

— Конечно, приеду. У меня теперь есть деньги на метро. И я больше не боюсь турникетов.

Джисон рассмеялся — сквозь слёзы, но искренне.

— Хорошо, — сказал он. — Приезжай. Я буду ждать.

— Вот так-то лучше. А теперь — ешь. У тебя наверняка нет еды. Я привезу суп от господина Кима. Он вкусный. И ложись спать. Ты, судя по голосу, не спал трое суток.

— Откуда ты знаешь?

— Я же демон. Мы чувствуем недосып.

Джисон усмехнулся. В груди, где последние дни была только пустота, начало разливаться тепло.

— Минхо...

— Что?

— Спасибо.

— Пока не за что. Вот завтра, когда я приеду и заставлю тебя есть суп, — тогда будешь благодарить. А сейчас — спать.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Джисон.

Он положил трубку. Телефон погас. В комнате было темно, только уличный фонарь за окном рисовал на стене жёлтые квадраты. Но темнота больше не давила. Она была... мягкой. Как одеяло. Как обещание.

Джисон доел кимпаб, запил водой и лёг на матрас. Закрыл глаза. В голове всё ещё было пусто — ни одной музыкальной идеи, — но теперь он знал, что это не навсегда. Завтра приедет Минхо. И они справятся. Как всегда.