Квартира 25/8 "минсоны"

(7 ноября, 03:12)

Ночь после Хэллоуина прошла, но её последствия остались. Рана на руке Минхо затянулась не полностью — повязка всё ещё держалась, хотя чёрная субстанция больше не сочилась. Хранитель стал проводить ещё больше времени в межслойном пространстве, но теперь не для поисков, а для восстановления. Когда он появлялся, его фигура была чуть менее чёткой, чем раньше. А голос — чуть более тихим.

Джисон, в свою очередь, нарушил запрет на музыку уже на следующий день. Не из бравады — из необходимости. Мелодия, которая звучала у него в голове после нападения, была навязчивой, неотступной. Она крутилась в мыслях, как заезженная пластинка, и единственным способом избавиться от неё было записать.

Он сел за ноутбук. Надел наушники. И проработал шесть часов подряд, не замечая ни голода, ни усталости. Результатом стал трек «Shadow Boxing» — мрачный, агрессивный, с рваным битом и семплом собственного сердцебиения, записанного на диктофон телефона. Когда он закончил и откинулся на спинку стула, то ожидал привычной слабости — холода в пальцах, свинцовой тяжести в теле.

Но ничего не произошло.

Он чувствовал себя... нормально. Уставшим, но нормально. Словно кто-то — или что-то — перекрыло кран, через который вытекала его энергия.

— Минхо? — позвал он.

Хранитель появился через минуту. Выглядел он хуже, чем обычно: под глазами залегли тени (настоящие, не театральные), а движения стали чуть замедленными.

— Ты снова работал, — произнёс он. Не вопрос — утверждение.

— Да. Но мне не плохо. Я вообще ничего не чувствую.

— Я знаю.

Минхо подплыл к окну и уставился на серое ноябрьское небо. Солнце ещё не взошло, но тьма уже начала разбавляться размытым предрассветным свечением.

— Это я, — сказал он наконец. — Я перекрыл канал. Больше не питаюсь твоей энергией.

Джисон снял наушники и медленно подошёл к нему.

— Разве это возможно?

— Оказалось, да. Но это требует усилий. Постоянных. — Он повернулся и посмотрел на Джисона. В его глазах было что-то новое. Усталость — да. Но ещё и странное, почти болезненное удовлетворение. — Я как будто зажал пальцем кровоточащую рану. Пока держу — всё нормально. Но стоит отвлечься...

— То ты снова начнёшь вытягивать из меня жизнь.

— Да.

Они замолчали. Джисон смотрел на Минхо и думал о том, сколько же усилий нужно прилагать призраку, чтобы добровольно отказаться от единственного доступного ему источника питания. И как долго он сможет это выдерживать.

— Нам нужно ускорить поиски контракта, — сказал он.

— Я знаю. Я обыскал каждый сантиметр этой квартиры. Физически. В межслое. В эфирных отпечатках. Ничего. Либо контракт скрыт заклинанием, которое сильнее меня, либо...

— Либо что?

— Либо его здесь нет. Либо он спрятан... во мне.

Джисон нахмурился.

— Что значит «в тебе»?

Но Минхо не ответил. Он вдруг замер, прислушиваясь к чему-то, чего Джисон не мог слышать. Его лицо изменилось — не испугалось, скорее, стало отстранённым, задумчивым.

— Что? — Джисон коснулся его плеча. — Что ты слышишь?

— Ничего, — Минхо тряхнул головой, возвращаясь в реальность. — Просто... усталость. Я пойду. Отдыхай.

— Минхо...

Но он уже исчез.

Три дня спустя Джисон проснулся от странного звука.

Было глубже трёх часов ночи. Квартира тонула в темноте — плотной, почти осязаемой. Дождь за окном прекратился, и в тишине было отчётливо слышно, как работает старый холодильник на кухне. Мерно, ритмично, словно метроном.

Но поверх этого гула был другой звук.

Нота.

Одиночная, чистая нота «ля». Она висела в воздухе, дрожа, как натянутая струна. Джисон сел на матрасе, пытаясь понять, откуда она исходит. Звук, казалось, пронизывал всё пространство — стены, пол, потолок. Он был везде и нигде одновременно.

Он включил ночник — дешёвый светодиодный светильник на прищепке, прикреплённый к изголовью. Жёлтый свет залил комнату, и Джисон увидел нечто, от чего у него перехватило дыхание.

Все предметы в квартире вибрировали.

Буквально всё. Кружка на столе подрагивала, издавая тихий звон. Струны гитары, стоящей в углу, колебались сами по себе. Даже вода в графине шла мелкой рябью, словно в эпицентре землетрясения. И всё это — на одной частоте. На одной ноте.

«Ля».

— Минхо... — прошептал Джисон.

Он спустил ноги с матраса. Пол был ледяным, но он не обратил внимания. Медленно, стараясь не шуметь (хотя какой смысл, если все предметы вокруг вибрируют?), он подошёл к окну.

Минхо висел в воздухе за стеклом.

Он был снаружи — не внутри квартиры, а в холодном ноябрьском воздухе, на высоте четвёртого этажа. Его фигура была полупрозрачной, сотканной из лунного света и теней. Но выражение лица...

Джисон никогда не видел такого выражения на лице хранителя.

Это была мука. Не физическая боль, а что-то глубже. Что-то, что грызло его изнутри все эти сто лет и наконец вырвалось наружу. Глаза Минхо были закрыты, губы беззвучно шевелились. А вокруг него — Джисон не сразу это заметил — кружились странные тени, складываясь в размытые фигуры.

Люди. Мужчины во фраках. Женщины в длинных платьях. Они кружились в медленном, неестественном танце, и их лица были лицом Минхо — застывшие маски боли, страха и отчаяния.

— Господи, — выдохнул Джисон. — Что с тобой?

Он распахнул окно. Холодный ветер ворвался в комнату, сметая бумаги со стола. Джисон высунулся наружу, хватаясь за раму, и крикнул:

— Минхо! Ты меня слышишь? Минхо!

Хранитель не реагировал. Он продолжал свой безмолвный монолог, обращённый к кому-то невидимому. Нота «ля» звучала всё громче, резонируя в костях, в зубах, в глазных яблоках. Джисон чувствовал, что ещё немного — и его голова расколется.

И тогда он сделал единственное, что пришло ему в голову.

Он схватил гитару.

Пальцы легли на гриф. Он не думал о том, что играть — просто взял ту самую ноту «ля» и начал подстраиваться под неё. Сначала унисон. Потом квинта. Потом аккорд. Он играл тихо, почти шёпотом, но звук акустической гитары, казалось, прорезал вибрирующий гул, как нож — масло.

Минхо вздрогнул.

Тени вокруг него заколебались, сбились с ритма. Нота «ля» дрогнула — и вдруг изменилась. Понизилась на полтона. Потом ещё на полтона. Мелодия, которую неосознанно наигрывал хранитель, начала раскрываться — и Джисон следовал за ней, подхватывая, аккомпанируя.

Это не было музыкой в обычном смысле. Скорее — разговор. Исповедь, переложенная на звуки. В ней были боль и страх, и одиночество, и что-то ещё — нежность, задавленная, погребённая под слоями времени.

А потом мир исчез.

Джисон больше не был в квартире. Он стоял в большом зале с высокими потолками, украшенными хрустальными люстрами. Повсюду были люди — нарядные, оживлённые, они пили шампанское и переговаривались на корейском, японском, французском. Пахло духами и воском свечей.

Он не мог двигаться. Не мог говорить. Он был зрителем, запертым в чужом теле.

Скрипка.

Он держал в руках скрипку. Чувствовал холодный лак на дереве, натяжение струн под пальцами. Это было странное, непередаваемое ощущение — быть кем-то другим, но при этом сохранять своё сознание.

Он — нет, тот, в чьём теле он находился — вышел на сцену. Зал взорвался аплодисментами. Лица в первом ряду: почтенные господа с моноклями, дамы с веерами. И одна из них — молодая женщина в тёмно-синем кимоно, с волосами, уложенными в сложную причёску, — смотрела на него с обожанием.

— Хару, — прошептал он — вернее, прошептал тот, чьими глазами смотрел Джисон. — Я играю для тебя.

Он поднял скрипку. Смычок коснулся струн. И полилась мелодия — та самая, что сейчас вибрировала в воздухе квартиры, только живая, полная, наполненная оркестром. Она была прекрасна. Она была совершенна.

А потом раздался треск.

Люстра над сценой качнулась. Кто-то вскрикнул. Крепления — старые, не выдержавшие веса хрусталя — начали рваться одно за другим.

Он успел увидеть лицо Хару. Её расширенные от ужаса глаза. Её руку, протянутую к нему.

И затем — тьма.

---

Джисон очнулся на полу.

Он лежал, прижимая гитару к груди, как утопающий хватается за обломок доски. Сердце колотилось так, словно собиралось проломить рёбра. Дыхание сбилось. В горле стоял ком.

Нота «ля» исчезла. Квартира снова была тихой. Только холодильник гудел на кухне, да дождь снова забарабанил по подоконнику — словно погода решила, что драматическая пауза затянулась.

Джисон с трудом сел. Гитара жалобно звякнула — он случайно задел струны.

— Ты видел.

Голос Минхо раздался от двери в ванную. Хранитель стоял, прислонившись плечом к косяку. Его халат был измят, волосы растрёпаны. Повязка на руке размоталась и висела, едва держась на последнем слое бинта. Он выглядел как человек, который только что пробежал марафон в собственном кошмаре.

— Я видел, — хрипло ответил Джисон. — Что это было?

— Мелодия моей смерти. — Минхо усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Буквально. Я играл её, когда погиб. И с тех пор, иногда... когда я теряю контроль... она вырывается наружу.

Он оттолкнулся от косяка и медленно пересёк комнату. Опустился на пол рядом с Джисоном — не паря, а по-человечески, подвернув ноги.

— Ты был скрипачом, — сказал Джисон. Это был не вопрос.

— Да.

— И женщина... Хару?

Минхо закрыл глаза. Его лицо — обычно такое надменное, насмешливое — сейчас было открытым, уязвимым, как обнажённый нерв.

— Хару, — повторил он, и в этом имени прозвучала целая гамма чувств. — Её звали Хару. Она была женой владельца этого дома. Богатого торговца шёлком. И она была... моей. В каждой ноте, которую я играл. В каждом вздохе. В каждой мысли.

— Но она была замужем.

— О, да. Очень замужем. Очень богато. И очень ревниво. — Минхо открыл глаза и уставился в потолок. — Её муж, господин Кан, был человеком... практичным. Когда он узнал о нас, он не стал устраивать сцен. Не вызвал полицию. Он просто организовал несчастный случай. Люстра на концерте. Очень трагично. Очень удобно.

Джисон молчал, переваривая услышанное. Детали наконец начали складываться в единую картину.

— Он убил тебя. И ты стал хранителем этого дома. Наказан за то, что посмел полюбить не ту женщину?

— Не совсем. — Минхо покачал головой. — Господин Кан не был магом. Он не мог создать контракт. Он просто убил меня. А контракт... он появился позже. Когда дом перешёл к новым владельцам. Когда начали происходить странные вещи. Когда поняли, что я не ухожу.

— Тогда кто создал контракт?

Минхо повернул голову и посмотрел на Джисона долгим, тяжёлым взглядом.

— Вот это, — сказал он, — самый важный вопрос. И я не знаю на него ответа.

Они сидели на полу, плечом к плечу. Дождь за окном то усиливался, то затихал, словно аккомпанировал их молчанию. Гитара лежала у ног Джисона, и он машинально перебирал струны — тихо, почти беззвучно. Те самые ноты, которые слышал в видении. Мелодию Минхо. Его последнюю мелодию.

— Она красивая, — сказал он наконец. — Твоя музыка. Она прекрасна.

Минхо промолчал. Но его рука — призрачная, холодная, почти неосязаемая — легла поверх руки Джисона, останавливая перебор струн.

— Не играй её, — попросил он тихо. — Пожалуйста. Я сто лет не слышал её вживую. И боюсь, что если услышу снова...

Он не закончил фразу. Но Джисон понял.

Если он услышит её снова, он может сломаться.

Может вспомнить всё слишком ярко.

Может потерять себя в этой музыке и больше не вернуться.

— Хорошо, — сказал Джисон. — Не буду.

Он отложил гитару. И вместо этого просто сидел рядом с призраком, который когда-то был человеком. Который любил, творил и был убит за свою любовь. И который теперь, сто лет спустя, всё ещё не мог отпустить эту боль.

За окном начинался рассвет. Бледный, ноябрьский, разбавленный дождём. В его свете фигура Минхо казалась почти живой. Почти настоящей.

— Мы найдём способ, — сказал Джисон. — Я обещаю.

Хранитель не ответил. Но уголки его губ чуть дрогнули — не улыбка, но тень улыбки. И этого было достаточно.