Глава 2: «Правила общежития ада»
(17 октября, 19:42)
За окном уже сгустились синие октябрьские сумерки. Двор-колодец превратился в черный провал, подсвеченный редкими желтыми прямоугольниками чужих окон. Дождь наконец прекратился, но воздух оставался влажным и тяжелым, как мокрая вата. Джисон сидел на своем импровизированном рабочем месте — перевернутом ящике из-под мандаринов — и гипнотизировал взглядом экран ноутбука. Заряд батареи показывал двенадцать процентов. Розетка в углу, та самая, которую он мысленно окрестил «единственным благом цивилизации», находилась слишком далеко, а удлинитель он забыл в старой квартире.
Впрочем, это было неважно. Важнее было то, что последние четыре часа он пытался нарезать записанный «голос» демона в удобоваримый сэмпл, и результат упорно напоминал звук спускаемой воды в унитазе, пропущенный через ревербератор.
— Ты делаешь это неправильно, — раздался голос откуда-то сверху.
Джисон вздрогнул и вскинул голову. Минхо висел под самым потолком, в позе ленивого пловца. Его шелковый халат грациозно колыхался в несуществующих потоках воздуха, а голова была запрокинута так, что он смотрел на Джисона перевернутым лицом. Это было жутковато — видеть человеческие черты вверх ногами, особенно когда эти черты были такими безупречно красивыми.
— Ты специально так делаешь? — спросил Джисон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пугаешь?
— Разминаюсь, — Минхо перевернулся в воздухе, словно опытный гимнаст, и плавно опустился на подоконник. На этот раз он сидел, свесив ноги во внешнюю сторону окна. Сквозь его бедро просвечивали мокрые крыши пристроек. — Ты слишком стараешься. Творчество — это не математика. Перестань анатомировать каждый звук. Просто... слушай.
— Легко сказать, — буркнул Джисон. — Ты сто лет мертвый. Тебе не нужно платить за электричество.
Минхо склонил голову набок, и в его глазах блеснул опасный огонек. Джисон уже начал распознавать эту перемену — так загорались кошачьи зрачки перед броском.
— Мертвый? — голос хранителя стал вкрадчивым, почти интимным. — Давай уточним терминологию, мой дорогой квартиросъемщик.
Он щелкнул пальцами.
Свет в студии погас. Не выключился, а именно погас — так гаснет пламя свечи, залитое воском. Одновременно с этим входная дверь издала звук, от которого у Джисона волосы на затылке встали дыбом. Замок защелкнулся намертво, издав три отчетливых клацанья. Клац. Клац. Клац. Словно кто-то методично заколачивал гвозди в крышку гроба.
— Ты в моем доме, Хан Джисон, — прошептал Минхо, и этот шепот, казалось, исходил отовсюду одновременно: от стен, от потолка, от пола. — Ты подписал договор. И пункт 25 дробь 8 гласит: «Хранитель обязуется создать для жильца условия, способствующие скорейшему расторжению арендного соглашения». То есть, прости за мой французский, я должен сделать твою жизнь невыносимой.
В комнате резко похолодало. Джисон увидел, как из его рта вырывается пар. На стеклах окон начал образовываться иней — он расцветал причудливыми узорами, напоминающими папоротники и змей. Лампочка в люстре вдруг начала мерцать, издавая тихое гудение.
— Значит, так, — Минхо снова возник на подоконнике, но теперь его лицо было мертвенно-бледным, подсвеченным снизу неясным источником света. — Классическая программа. Пункт первый: перемещение предметов. Пункт второй: леденящий холод. Пункт третий: загробные завывания в три часа ночи. И коронный номер — явление покойной бабушки с укоризненным взглядом. Выбирай, с чего начнем.
Джисон смотрел на это представление, чувствуя, как где-то в груди разливается странное, почти забытое ощущение. Не страх. Азарт. Тот самый азарт, который раньше заставлял его спорить с преподавателями в музыкальной академии и отправлять демо-записи в лейблы, которые заведомо его отвергнут.
Он поднялся с ящика. Медленно, стараясь не показывать волнения, прошел к рюкзаку и вытащил оттуда пачку рамёна и портативный электрический чайник.
— Слушай, — сказал он, направляясь к кухонной зоне. — Прежде чем начнешь изображать из себя главного злодея фильма ужасов категории «Б», ответь на один вопрос.
Минхо, явно сбитый с ритма, нахмурился. Он ожидал криков. Молитв. Попыток выломать дверь. Но этот странный парень с синяками под глазами просто шел варить лапшу.
— Какой? — выдохнул хранитель, и в его голосе помимо воли проскользнули нотки любопытства.
— Ты можешь есть? — Джисон обернулся через плечо и посмотрел прямо в темные, чуть раскосые глаза духа. — Ну, в смысле... у тебя же нет физического тела. Но запахи ты, судя по всему, различаешь. Может, и вкус тоже? Просто я закажу курицу с пивом, и было бы невежливо жрать в одиночку перед тем, кого собираюсь использовать как сэмпл.
Повисла пауза. Такая густая и осязаемая, что в ней можно было размешивать сахар.
Минхо моргнул. Потом еще раз. Его призрачная челюсть слегка отвисла, обнажая ровные, слишком белые зубы. Джисон отметил про себя, что клыки у хранителя чуть длиннее обычных — но это могло быть игрой света.
— Ты... — начал Минхо и запнулся. — Ты хочешь заказать мне ужин?
— Ну да. Мы вроде как соседи теперь.
Хранитель расхохотался. Это был странный смех — низкий, вибрирующий, от которого задребезжали стекла в оконной раме. Но в нем не было злости. Скорее, истерическое веселье существа, которое сто лет не слышало ничего настолько абсурдного.
— Ты понимаешь, — Минхо спрыгнул с подоконника и, не касаясь ногами пола, подплыл ближе, — что я только что угрожал свести тебя с ума? Что я могу заставить тебя видеть кошмары наяву? Что я буквально демон, чья работа — выживать таких, как ты, из этой квартиры?
— Понимаю, — Джисон залил рамён кипятком и накрыл пластиковую чашку крышкой. — Но давай посмотрим правде в глаза. Ты здесь заперт. Я здесь заперт — потому что у меня нет денег на другую квартиру, а эта стоит копейки. Мы оба в дерьме. Так почему бы не скооперироваться?
Минхо замер. Джисон заметил, как на мгновение проступили тонкие вены на его призрачных висках — признак того, что дух испытывает сильные эмоции.
— «Скооперироваться», — медленно, по слогам повторил хранитель. — Ты предлагаешь демону сотрудничество. Ты сумасшедший.
— Возможно, — Джисон пожал плечами и полез в рюкзак за телефоном, чтобы открыть приложение доставки. — Но ты до сих пор не напустил на меня кошмарную бабушку. Значит, тебе и самому любопытно. Так что насчет курицы?
Минхо долго смотрел на него. В комнате снова начали происходить странные вещи — но уже иного толка. Иней на окнах стал таять, складываясь в замысловатые, почти музыкальные узоры. Тени в углах перестали шевелиться и застыли. Где-то глубоко под полом, в бетонной толще, пентаграмма, сковывающая духа с этим местом, едва заметно дрогнула.
— Я не могу есть, — наконец произнес Минхо тихо. — Но... я помню вкус. Помню, каково это — чувствовать тепло пищи. Остроту специй. Я помню все.
Он произнес это так просто и так горько, что у Джисона на секунду перехватило дыхание. Сто лет без еды. Сто лет без прикосновений. Без солнечного света на коже. Без ветра в волосах. Только эта квартира, и бесконечная череда испуганных жильцов, которые сбегали, проклиная его.
— Тогда договорились, — Джисон быстро заказал доставку: двойную порцию жареной курицы, острый соус, два пива. — Я ем. Ты вспоминаешь. И рассказываешь, что на самом деле написано в этом чертовом договоре. Потому что тот текст, что я видел, — он кивнул на валяющуюся на полу папку, — не мог быть написан людьми.
Минхо ничего не ответил. Он просто отступил в свой любимый угол — тот самый, с облупившимися херувимами на потолке — и замер там, словно статуя. Его лицо стало непроницаемым, но Джисон успел заметить промелькнувшее в глазах выражение. Это было похоже на... надежду? Или голод. Трудно было сказать.
Через двадцать минут курьер привез заказ.
Джисон расплатился, забрал пакеты и расстелил еду прямо на полу, поскольку стола в квартире не было. Минхо наблюдал за процессом с безопасного расстояния, но его ноздри — Джисон готов был поклясться — едва заметно раздувались, втягивая аромат.
— Угощайся, — Джисон подвинул одну коробку в сторону духа.
Минхо приблизился. Опустился на пол — впервые за вечер он принял полностью человеческую позу, сидя напротив Джисона со скрещенными ногами. Его халат распластался по ламинату, словно чернильное пятно. Он протянул руку и провел пальцами над курицей. Там, где проходила его призрачная ладонь, мясо покрывалось тонкой корочкой льда.
— Черт, — выругался Джисон. — Ты морозишь всё, к чему прикасаешься?
— Это не я, — Минхо чуть нахмурился, в его голосе проскользнуло смущение. — Это барьер. Я... не могу взаимодействовать с материальным миром без последствий. Энергия высасывается.
— Значит, замороженная курица, — Джисон философски откусил кусок от своего, еще горячего, бедрышка. — Новый тренд в корейской кухне. Фьюжн с загробным миром.
Минхо смотрел, как Джисон ест. Просто сидел и смотрел, и в его глазах читалась такая сложная смесь эмоций, что музыканту стало не по себе.
— Как ты это делаешь? — внезапно спросил хранитель.
— Что именно?
— Не боишься. — Минхо подался вперед, и на мгновение его лицо оказалось слишком близко. Джисон почувствовал запах сандала и жженой карамели, смешанный с ароматом куриных специй. — Я проверил. У тебя нет психических отклонений. Ты не под наркотиками. Твой организм вырабатывает адреналин — я чувствую его запах. Но ты не кричишь. Не убегаешь. Не зовешь на помощь.
Джисон отложил косточку и открыл банку пива. Сделал глоток. Холодное пиво обожгло горло.
— Знаешь, каково это — быть музыкантом, который не может писать музыку? — спросил он. — Каждый день просыпаться и понимать, что та искра, которая была в тебе, погасла? Что ты пуст, как выпотрошенная рыба, и все твои попытки создать хоть что-то стоящее — это просто механическое повторение чужих идей?
Минхо молчал.
— Это пострашнее любого призрака, — продолжил Джисон. — Когда я увидел тебя сегодня, я впервые за полгода почувствовал... интерес. Живой, настоящий интерес. Я записал бит. Плохой, корявый, но мой. Понимаешь?
Хранитель по-прежнему молчал. Но его призрачная фигура стала чуть более четкой, словно он впитывал энергию этих слов.
— Так что, — Джисон сделал еще глоток, — если ты хочешь меня напугать, валяй. Но знай: я не сбегу. Потому что эта квартира — мой последний шанс. И ты, как ни странно, тоже.
За окном завыл ветер. Старые рамы задрожали, пропуская холодный воздух. Но в комнате внезапно стало теплее — словно Минхо перестал неосознанно вытягивать тепло из пространства.
— Ты сумасшедший, — повторил хранитель. Но теперь это прозвучало почти как комплимент.
Он отстранился и посмотрел на замороженную курицу. Потом на Джисона. Потом снова на курицу. Внезапно, быстрым движением, он провел над ней рукой — и лед исчез, а мясо снова стало горячим.
— Угощайся, — сказал он, отодвигая коробку обратно к Джисону. — Я... не могу. Но я ценю жест.
Джисон улыбнулся — впервые за этот безумный день.
— Вот видишь. Мы уже договариваемся.
Они просидели так около часа. Джисон ел и задавал вопросы. Минхо отвечал — уклончиво, иногда саркастично, но отвечал. Оказалось, что он любит Чайковского и ненавидит Баха. Что за сто лет он выучил семь языков. Что его любимое время года — осень, но он не помнит запаха мокрых листьев. Что он умеет играть на скрипке, но инструмент рассыпался в прах еще в сороковых.
— А договор? — спросил Джисон, когда курица кончилась, а пиво было выпито. — Что в нем на самом деле?
Минхо напрягся.
— Договор — это не просто арендное соглашение, — тихо сказал он. — Это кабала. Контракт, подписанный не на бумаге. Он вшит в стены. В фундамент. В мою сущность. И прочитать его может только тот, у кого есть искра.
— У меня есть?
Хранитель долго смотрел на Джисона. Потом кивнул.
— Да. Ты — первый за пятьдесят лет, у кого она достаточно яркая. Именно поэтому я не могу... — он запнулся. — Неважно.
— Поэтому ты не можешь что?
Но Минхо уже поднялся в воздух и отплыл к окну.
— На сегодня хватит вопросов, — отрезал он. — Ты устал. И я устал. Завтра продолжим.
Он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах сандала и ощущение чего-то недосказанного.
Джисон еще долго сидел на полу среди коробок из-под курицы, глядя на темное окно. Потом подошел к ноутбуку. Батарея села в ноль. Но в голове уже звучала мелодия — сложная, минорная, с рваным ритмом. Он схватил телефон и напел ее на диктофон, пока не забыл.
Где-то за стеной, в месте, которое не было ни полностью физическим, ни полностью духовным, Минхо слушал эту мелодию и молча улыбался. Он не обманывал себя: он все еще был голоден. Эмоции Джисона были такими... вкусными. Но вместе с голодом внутри росло что-то еще.
Любопытство, переходящее в симпатию.
Чувство, которое он не испытывал с октября 1924 года.