Импульс || Василиса

Предыстория

три года назад

Ножи в кармане куртки тяжелее учебников по литературе. Странно, да? В четырнадцать лет я думала, что самое страшное — это контрольная по алгебре. А потом Андрей появился на пороге школы с разбитой губой и улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Василиса, — выдохнул он, хватая меня за руку, — бежим.

Я не спрашивала куда. С ним я была готова хоть в ад. Оказалось — почти.

Заброшенная стройка на окраине пахла сыростью и сигаретами. Тени двигались, складываясь в фигуры парней, старше нас на пару лет. Они смотрели на меня как волки на забредшую овцу. Андрей встал передо мной, плечи расправил, хотя сам дрожал мелкой дрожью.

— Своя, — сказал он кому-то в темноте.

Своя. Это слово приклеилось ко мне как татуировка, которую не свести. С того вечера я перестала быть просто девочкой с косичками. Стала частью чего-то большего. Опасного. Липкого, как кровь на асфальте после первой стычки с соседним районом.

Первая драка запомнилась запахом. Чей-то одеколон, металл, пот. Андрей держал меня за плечо, шептал «не ссы, Вась», а я смотрела, как его кулак встречается с чужой скулой. Хруст. Визг шин. Кто-то кричал, что приехала мусорская ментовка.

Я бежала так, что легкие горели. Андрей догнал меня у реки, упал на колени, засмеялся. Разбитые костяшки, разорванная рубашка, а в глазах — безумный огонь, который мне хотелось целовать, пока не перестану дышать.

— Ты как? — спросил он, щурясь.

Я вытерла кровь с его подбородка. Чужую. Или его? Уже не разобрать.

— Нормально.

Врала. Впервые в жизни я чувствовала себя живой настолько, что это пугало. Когда мы вернулись к остальным, меня встретили одобрительными хлопками по спине. Кто-то сунул в руку теплую банку пива. Я сделала глоток — горько, но привыкаешь.

Так я узнала, что такое семья, которую не выбирают. Она находила тебя сама, в подворотнях, на крышах гаражей, под фонарями, где решаются судьбы. И я полюбила их всех — каждого урода, каждого психопата, каждого, кто прикрывал спину в драке. Особенно Андрея, который стал моим личным проклятием и благословением.

наше время: 1992 год

Я проснулась дома у Андрея, он мне никогда не нравился просто - друг. Он надеется что я его полюблю, но извините нет, я не влюбляюсь в друзей. Мне уже семнадцать лет. Утро врывается в комнату через щель в шторах — тонкий луч, режущий темноту пополам. Андрей спит на раскладушке у стены, рука свесилась, пальцы касаются пола, будто даже во сне он кого-то ищет, чтобы ударить. Я сижу на подоконнике, босиком, стекло холодит пятки.

— Ты чего не спишь? — голос у него хриплый, со сна.

— Думаю.

Он садится, трет лицо ладонями. Майка задралась, на ребрах синяк — вчерашний, от «старших» с Ленинского. Я помню, как зашивала ему бровь на кухне при свете одной свечки, иголка скользила в пальцах, а он не морщился, только смотрел так, что хотелось провалиться.

— О чем? — спрашивает, хотя знает ответ.

— О том, что мне семнадцать, Андрей. А я уже умею сворачивать самокрутки с одной руки и знаю, сколько весит монтировка в рюкзаке.

Он подходит ближе. Пахнет потом, табаком и чем-то металлическим — его обычный запах. Садится рядом на пол, кладет голову мне на колени. Тяжелый. Я запускаю пальцы в его волосы — жесткие, сбитые, пахнут улицей.

— Ты меня любишь? — шепчет в колено.

— Люблю. Как брата. Как друга. Как того, кто вытащил меня из школы в другую жизнь.

Он замирает. Я чувствую, как напрягаются мышцы под его кожей.

— А я тебя — по-другому, Вась.

Знаю. Я всегда знала. С той самой стройки, когда он сказал «своя». Но есть вещи, которые нельзя заставить — как не вытравить из себя этот холод внутри. Я смотрю в окно, где солнце разливается по крышам гаражей, и думаю, что где-то там есть другая жизнь. Где ножи носят только чтобы резать хлеб.

— Андрюш, — говорю тихо, — я не твоя. Ничья вообще. И это не лечится.

Он молчит долго. Потом поднимает голову, улыбается той самой улыбкой, разбитой губой, и говорит:

— Тогда хоть позавтракай со мной.

Я спрыгиваю с подоконника. В углу комнаты на стене висит моя косуха — кожа пахнет бензином и чужими драками. На плече свежая царапина от гвоздя. Когда надеваю ее, чувствую себя в броне.

На кухне Андрей греет вчерашний борщ, гремит ложками. Я курю в форточку, смотрю, как во дворе бабка гоняет веником голубей. Мирная картинка, будто и нет никаких ножей в карманах.

— Сегодня встречаемся на стройке, — бросает он не оборачиваясь. — В девять. Свои будут.

Киваю, хотя он не видит. Свои. Как три года назад. Только теперь я не трясущаяся малолетка, а та, кого боятся называть по имени — просто «Василиса» или «Василиск», если хотят подколоть.

Я тушу окурок о подоконник. Нож в кармане куртки греет бедро. Сегодня будет жарко — я это чувствую каждой клеткой, каждым шрамом на костяшках. И пусть он надеется на что-то большее, пусть. Но в этой истории я — главный автор.

Перед старшими я забежала домой. Переоделась:

И пошла на назначенное место.

Стройка встречает нас запахом прелой штукатурки и бензина

Я иду через пустырь, и трава шелестит, касаясь голых ног выше сапог. Куртка нараспашку — майка под ней липнет к коже от влажного вечернего воздуха. На стройке уже горят огни — несколько фар от пригнанных машин, выхватывающих из темноты силуэты. Человек десять, не меньше.

Первым меня замечает Кощей — здоровый детина с татуировкой на всю шею, сидит на бетонных блоках, дымит. Увидел, усмехнулся, хлопнул ладонью по колену:

— А вот и наша Василиса. Слышал, ты вчера ментов как следует отшила?

— Слышал звон, — отвечаю, не сбавляя шага. — Я просто шла мимо.

— Ну да, ну да, — он сплевывает сквозь зубы. — А то, что у одного мусора голова разбита, это ветром надуло.

Подхожу ближе. В кругу света стоят знакомые лица — Вахит-Зима, всегда с «финкой» в кармане, Айгуль по кличке Мальва, худая как тростинка, но бьет первой, не раздумывая. И Андрей. Уже здесь. И тут приезжает машина. Из машины выходит: Вова-Адидас старший.

Они стоят чуть в стороне, прислонившись к ржавой колонне, согнутой будто спичка. Вова увидел меня, и лицо его на секунду становится мягче. Потом снова каменеет.

— Вася, — кивает.

— Андрей. Что за сбор?

— Новые проблемы с Ленинскими, — он мнет в пальцах сигарету, даже не зажигая. — Придут сегодня. Слышно, Турбо с зоны вышел, хочет район под себя.

Турбо. Я помню его — два года назад его увезли в фургоне, когда он попытался зарезать коммерсанта у рынка. Псих. Хуже того — псих с авторитетом.

Мальва подходит ко мне, касается локтя:

— Ты с нами?

Вопрос не про районы. Она смотрит на Андрея, потом на меня. Все знают. Все видят. И все ждут, когда я решу, чья я на самом деле.

Я скидываю куртку, вешаю на арматуру торчащую из стены. Под майкой проступают шрамы — тонкие белые линии на ребрах, как приметы другой жизни. Подхожу к столу — доске на кирпичах, где стоит початая бутылка и несколько граненых стаканов.

— Я за встречу Турбо? — спрашиваю в тишину. — Или мы договариваться будем?

— Говорят, он с ножом ходит, — вставляет Зима, вертя свою финку. — На ринге резаться предлагает.

— Ринг. — я усмехаюсь, наливаю водку до краев. — Значит, покажем ему, что район не только заточками богат.

Андрей подходит неслышно. Встает за спиной, и я чувствую его дыхание на затылке.

— Не лезь первая, — шепчет.

— А кто сказал, что я полезу? — не оборачиваюсь. — Может, я просто зритель сегодня.

Ставлю стакан на доску и смотрю в темноту за пределами света фар. Там, за кучами щебня и скелетами недостроенных стен, бродит что-то, от чего воздух становится плотнее. Я чувствую это каждой клеткой. И улыбаюсь.