Глава 23
Весь актовый зал буквально взрывается от издевательского хохота. Нас высмеивают все подряд — и девчонки во главе с Хлоей, и парни. Слова «фиаско» и «неудачники» летят со всех сторон.
Я изо всех сил стараюсь держать лицо. Ничего не ответив этой орущей толпе, я разворачиваюсь и быстрыми шагами направляюсь к выходу из зала, чтобы спрятаться в раздевалке.
От девочек я давно привыкла ожидать подлости. Их колкости я научилась терпеть. Но я совершенно не ожидала, что к буллингу подключатся парни.
Это происходит впервые, и от этого мне становится по-настоящему страшно. Их грубый, давящий смех преследует меня по коридору.
Я добегаю до раздевалки и уже тянусь к ручке индивидуальной кабинки, чтобы зайти, переодеться и наконец побыть в тишине. Но в самый последний момент двое парней из компании Пьера резко проскакивают вперед и с грохотом захлопывают дверцу прямо перед моим носом.
— Куда со своими тряпками мыльница? — скалится один из них, преграждая мне путь и упираясь рукой в стену.
Я испуганно замираю, отшатнувшись назад. Сердце начинает бешено колотиться в груди, а в горле пересыхает от подступивших слез. Я одна, а они крупнее и сильнее.
Но не успевают они сказать больше ни слова, как сзади раздается тяжелый, быстрый шаг.
Лукас.
На его лице нет и следа вчерашней мягкости — только дикая, первобытная ярость. Он резко хватает парня, который держал дверь, за воротник худи и одним мощным движением отшвыривает его в сторону, к стене.
— Руки убрали от неё. Оба, — цедит Лукас сквозь зубы. Его голос был угрожающе.
— О-о, а ты у нас тут защитник, что ли? — скалится Пьер, нагло скрещивая руки на груди и даже не думая отходить от кабинки.
Лукас делает шаг вперёд, полностью заслоняя меня своей широкой спиной. Его плечи напряжены, а кулаки сжаты так, что белеют костяшки.
— Не трогай её! — рычит он сквозь зубы, и его голос звучит так глухо и опасно, что у меня по спине пробегают мурашки.
Но парень только издевательски ухмыляется. Он обводит меня презрительным взглядом с ног до головы, задерживаясь на моём хиджабе, и ядовито бросает:
— Ну-ну... Мы-то все знаем, что внутри под этими своими скромными тряпками она та ещё...
Он не успевает договорить это мерзкое слово.
Лукас срывается с места как молния. С глухим, страшным звуком его кулак с размаху влетает прямо в челюсть этого придурка. Удар выходит такой силы, что парень теряет равновесие, с грохотом сносит плечом вешалки и отлетает на пол, хватаясь за окровавленное лицо.
В раздевалке мгновенно воцаряется гробовая, звенящая тишина. Второй парень, который стоял рядом, в ужасе вжимается в стену, широко открыв глаза и боясь даже вздохнуть. Лукас тяжело, прерывисто дышит, глядя сверху вниз на стонущего на полу Пьера, и его разбитая со вчерашнего дня губа снова начинает кровить.
Я замираю на месте, прижав ладони к груди от дикого шока. Всё произошло слишком быстро, звучит так низко и угрожающе.
— Лукас, стой! Пошли, пожалуйста, пошли отсюда! — испуганно восклицаю я.
Я бережно хватаю его за край рукава куртки, стараясь не касаться кожи, и изо всей силы тяну назад, прочь от этого парня. Мой голос дрожит от подступивших слез и паники. Если сейчас прибежит директор, Лукаса точно выгонят из школы после двух драк подряд.
Лукас вздрагивает, услышав мой умоляющий голос. Эта ярость в его глазах мгновенно гаснет, уступая место глубокому беспокойству за меня. Он бросает последний презрительный взгляд на стонущего на полу Пьера, резко разворачивается и идет за мной. Второй парень так и остается стоять у стены, боясь даже пошевелиться.
Мы быстро выходим из душной раздевалки и буквально вылетаем на улицу через боковой выход школы. Весенний ветер приятно бьет в лицо, помогая немного прийти в себя после этого кошмара.
Мы отходим на безопасное расстояние от школьных ворот и останавливаемся под раскидистым деревом. Сердце в груди всё еще бешено колотится. Я смотрю на Лукаса — у него из растревоженной раны на губе снова течет тонкая струйка крови, но он, кажется, этого даже не замечает. Он внимательно и с такой нежностью всматривается в мое лицо под платком, проверяя, сильно ли я напугана.
— Ты как? — тихо, хриплым от недавней злости звуком спрашивает он. — Они не успели тебя сильно напугать? Извини, что я опять устроил драку... но я просто не мог слышать то, что он собирался про тебя сказать.
Я смотрю на этого парня, который без раздумий бросается в бой ради моей чести, и чувствую, как страх перед буллингом окончательно отступает, уступая место огромной благодарности.
— Я сейчас... я быстро в аптеку за мазью схожу, подожди меня здесь, — торопливо говорю я, собираясь развернуться и побежать к своему подъезду.
Мне так хочется хоть чем-то помочь ему, облегчить эту боль на его лице, которую он получил из-за меня.
Но не успеваю я сделать и шага, как Лукас резко подается вперед. Он не касается моей руки, но его пальцы крепко хватают за самый край рукава моей толстовки.
Я мгновенно замираю на месте.Ткань натягивается между нами. Этот жест выходит у него отчаянным, почти умоляющим. Мы стоим под раскидистым деревом, и весь шум улицы будто затихает.
Я боюсь пошевелиться, глядя на его руку, сжимающую мою одежду, а затем медленно поднимаю глаза на его лицо.
Лукас смотрит на меня снизу вверх — ведь он немного наклонился, чтобы удержать меня. В его добрых глазах сейчас нет той дикой ярости, с которой он только что бил Пьера в раздевалке. В них осталась только какая-то глухая, щемящая тоска и страх.
Он тяжело сглатывает, его разбитая губа подергивается, и он тихо, почти шёпотом умоляет:
— Не уходи, Лейла... Пожалуйста. Мне плевать на эту мазь и на губу. Просто... побудь со мной ещё немного. Мне нужно знать, что с тобой всё в порядке после того, что эти придурки устроили. Если ты сейчас уйдёшь, я с ума сойду от мыслей, что не смог тебя защитить от этого позора.
Я стою, чувствуя, как моё сердце снова совершает безумный кульбит. Он держит меня за край одежды, строго соблюдая мои правила, но его взгляд говорит обо всём гораздо громче любых запретных прикосновений.
Я медленно опускаюсь на край скамейки под деревом, бережно расправляя полы своей свободной толстовки.
Лукас аккуратно отпускает ткань моего рукава, садится на противоположный край скамейки и упирается локтями в колени, устремив взгляд на свои кроссовки. Между нами остаётся то самое безопасное расстояние, но мне кажется, что я всё равно чувствую исходящее от него тепло.
Я глубоко вздыхаю, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, и тихо говорю:
— Я в порядке, Лукас. Правда.
Он медленно поворачивает ко мне голову. Его взгляд скользит по моему лицу, по аккуратно поправленному платку, словно он пытается отыскать на мне следы испуга или затаённых слёз. На его собственной скуле уже начинает проступать свежий тёмный синяк, а из разбитой губы всё ещё сочится капелька крови, но он упрямо игнорирует свою боль.
— Ты уверена? — его голос звучит всё ещё глухо и хрипло после той яростной вспышки в раздевалке. — Лейла, этот урод Пьер... он не должен был даже открывать свой мерзкий рот. Я не хочу, чтобы ты думала, что вся Франция такая. Что здесь все такие же скоты, как Хлоя, Иза или эти придурки.
Он замолкает, шумно выдыхая прохладный весенний воздух, и прячет лицо в ладонях.
— Мне так паршиво от того, что твой первый священный месяц в нашей стране начинается с этой школьной грязи, — шёпотом добавляет он, не убирая рук от лица.
— Ты заслуживаешь уважения. Твоя вера, твоя стойкость... это самое красивое, что я видел. А я снова не смог решить всё мирно и просто набросился на него с кулаками.
Я смотрю на его поникшие плечи, и внутри меня разливается удивительное тепло. Этот французский парень, который ещё вчера был для меня просто далёким одноклассником, сейчас искренне переживает за чистоту моего праздника больше, чем за собственное исключение из школы.
Я смотрю на его поникшие плечи, на растрепанные волосы, и у меня внутри всё сжимается от нежности.
В этот момент мне больше всего на свете хочется протянуть руку, мягко коснуться его головы и погладить по волосам, чтобы успокоить и показать, как сильно я ценю всё, что он для меня делает.
Но я помню о своей вере. Я не могу этого сделать.
Вместо этого я просто тепло и искренне улыбаюсь ему. Мой взгляд, кажется, говорит обо всём гораздо громче любых запретных прикосновений.
— Спасибо тебе, Лукас. Правда, — тихо, но очень душевно говорю я.
— Для меня твоя защита значит очень много. Ты не виноват в их глупости.
Лукас медленно убирает ладони от лица и поворачивается ко мне. Заметив мою улыбку и услышав эти слова, он будто оживает. Напряжение в его плечах мгновенно тает. Он улыбается мне в ответ — его улыбка выходит немного кривой и осторожной из-за разбитой губы, но в глазах снова загораются те самые добрые, теплые искорки.
— Ради тебя я готов сделать это еще тысячу раз, Лейла, — так же тихо отвечает он, не сводя с меня восхищенного взгляда.
Весенний ветерок мягко колышет полы наших курток, и между нами на скамейке снова воцаряется то самое уютное, надежное спокойствие, в котором нам обоим так хорошо. Школьный кошмар и злые крики Пьера теперь кажутся чем-то бесконечно далеким.