Глава 6
Я захожу в кабинет первой, стараясь держать спину как можно ровнее. Лукас заходит следом и бесшумно закрывает за собой массивную дверь. Мадам Дюпон садится за свой огромный деревянный стол, заваленный бумагами, и сурово смотрит на нас поверх узких очков. Следующие десять минут превращаются в настоящее испытание. Директор начинает читать мне долгие, монотонные нотации о французской «лаиците» — законе о светском образовании, о правилах поведения, о том, что лицей Жансона-де-Сайи — это место, где все равны и никакая религия не должна демонстрироваться открыто. Я слушаю её спокойно, не перебивая. Те, кто слышал грохот рушащихся стен под Газиантепом, больше не боятся строгого голоса учителей. Когда она наконец делает паузу, ожидая, что я начну банально оправдываться, плакать или просить прощения, я делаю шаг вперед и отвечаю ей совсем не так, как она рассчитывала. Мой французский пока неидеален, но я вкладываю в каждое слово всю свою душу.— Мадам Дюпон, — говорю я тихо, но так твердо, что она невольно вздрагивает. — Я приехала из Турции. Несколько месяцев назад земля там забирала дома и жизни людей прямо у меня на глазах. Мой дом превратился в обломки. В тот момент, когда вокруг рушился весь мир, единственное, что у меня осталось и что спасло мою душу от безумия — это моя вера. Мой хиджаб — это не просто кусок ткани и не политический жест. Это моя крепость. Моя безопасность. Моя благодарность Богу за то, что я сегодня стою живая перед вами. Вы требуете, чтобы я сняла его ради правил, но для меня это означает сорвать с себя последнюю защиту в этой чужой, холодной стране. Мадам Дюпон застывает. Её холеные пальцы, сжимавшие ручку, замирают. На её лице проносится целая гамма эмоций: от профессионального раздражения до глубокого, человеческого шока. Одно дело — наказывать бунтующего подростка, и совсем другое — заставлять страдать девушку, пережившую страшную катастрофу. Директор понимает, что ситуация выходит далеко за рамки обычного нарушения дресс-кода. Если об этой истории узнает пресса или правозащитники, лицей обвинят в жестокости и ущемлении прав беженцев, переживших травму. А этого мадам Дюпон боится больше всего на свете. Она нервно поправляет очки и переводит взгляд на Лукаса, который всё это время стоял у двери, скрестив руки на груди. Заметив замешательство директора, Лукас делает шаг вперед и мастерски использует её слабость. Он озвучивает ту самую идею:— Мадам Дюпон, — его голос звучит на удивление уважительно и взвешенно. — Вы ведь знаете, что в коридорах лицея новенькую уже встретили агрессией. Хлоя и её банда открыто насмехались над ней и пытались сорвать платок. Если Лейла сейчас снимет хиджаб, это будет выглядеть так, будто лицей поощряет буллинг и встает на сторону агрессоров, а не защищает жертву. Наш лицей ведь гордится своей безопасностью и толерантностью, верно?
Мадам Дюпон бледнеет. Лукас бьет в самую уязвимую точку — репутацию школы. Директор тяжело вздыхает, перебирая бумаги на столе, и наконец смотрит на меня уже без прежней строгости:— Хорошо... Мадемуазель Лейла, я глубоко сочувствую вашей трагедии. Безопасность учеников — наш приоритет. Ввиду этих исключительных обстоятельств и вашей адаптации... я временно разрешаю вам оставить головной убор. Но с одним условием: вы повяжете его чуть скромнее, завязав назад, чтобы шея была открыта, как компромисс с нашим законом. А с Хлоей и её поведением я разберусь лично. Я замираю у самой двери, когда мадам Дюпон уже берется за свои бумаги. Условия компромисса — повязать платок назад, открыть шею, уступить системе — эхом отдаются в моих ушах. Я вспоминаю Газиантеп. Вспоминаю, ради чего я сделала этот шаг сегодня утром. Если я уступлю сейчас, значит, я испугалась. Значит, я позволила им диктовать, как мне верить. Я делаю глубокий вдох, оборачиваюсь и смотрю на директора с той силой, которую во мне выжгло землетрясение.
— Нет, мадам Дюпон, — мой голос звучит так твердо, что даже Лукас рядом со мной слегка приподнимает брови от удивления. — Я завяжу его как надо. Полностью. Так, как велит моя вера, и так, чтобы он защищал меня. Никаких компромиссов с моей безопасностью и честью. В кабинете на секунду воцаряется абсолютная тишина. Директор смотрит на меня сквозь очки, ошарашенная моей непокорностью. Но записка Хлои, аргументы Лукаса о буллинге и страх перед грандиозным скандалом в прессе связывают ей руки. Она понимает: если она сейчас применит силу, это обернется против нее.— Хорошо, Лейла, — мадам Дюпон тяжело вздыхает, сдаваясь под моим напором, и устало машет рукой. — Ввиду чрезвычайных обстоятельств… носи его так, как считаешь нужным для своей безопасности. На время расследования ситуации с Хлоей. Идите в класс.
Мы выходим из кабинета. Тяжелая дубовая дверь со щелчком закрывается за нашими спинами. В пустом коридоре административного крыла слышно только наше дыхание и далекий шум парижского дождя. Мои руки до сих пор слегка дрожат от адреналина, но внутри разливается невероятное, чистое облегчение. Альхамдулиллях, я отстояла себя.Лукас останавливается у окна, засовывает руки в карманы своей черной толстовки и пристально смотрит на меня. На его губах играет легкая, восхищенная улыбка.— «Я завяжу как надо», значит? — негромко произносит он, качая головой. — Ну ты даешь, Лейла. Никто и никогда не разговаривал с Дюпон в таком тоне. Ты буквально заставила ее проглотить собственные правила.
Первый день в лицее Жансона-де-Сайи наконец-то окончен. Я выхожу на крыльцо школы, и город встречает меня настоящей стеной воды. Холодный, тяжелый парижский ливень с шумом бьет по асфальту, превращая дороги в сплошные потоки, а косой ветер швыряет капли прямо в лицо. Потоки воды стекают по крышам старых зданий из тесаного камня.Я сильнее натягиваю на свой темно-синий хиджаб капюшон куртки, спасаясь от ледяной сырости. Достаю из кармана наушники, вставляю их в уши и включаю спокойный нашид, пытаясь полностью отгородиться от этого чужого, промокшего города. Я иду по узкому тротуару в сторону автобусной остановки, обходя глубокие лужи. В голове до сих пор крутятся кадры сегодняшнего дня: злой взгляд Хлои, нотации мадам Дюпон и этот парень на задней парте, который неожиданно рискнул всем ради меня. Лукас. Зачем он это сделал? Из окон проезжающих мимо машин размытыми пятнами отражаются неоновые огни.Вдруг сквозь плотный звук нашида в наушниках я чувствую, как кто-то настойчиво, но аккуратно тычет меня пальцем в плечо.Я вздрагиваюсь от неожиданности, останавливаюсь и оборачиваюсь, выдергивая один наушник из уха. Прямо передо мной под проливным дождем стоит Лукас. Он тяжело дышит, его темные растрепанные волосы полностью промокли и облепили лоб, а с лица крупными каплями стекает вода. Похоже, он бежал за мной от самых ворот лицея, вообще не обращая внимания на непогоду.— Хух... Лейла, постой! — выдыхает он, пытаясь перекричать шум ливня, и неловко улыбается, встречаясь со мной взглядом. — Ну и скорость у тебя, еле догнал под этим потопом. Ты так быстро ушла после звонка...Вода уже вовсю хлещет по его плечам, но он просто смахивает каплю с ресниц и серьезно смотрит на меня:— Я хотел убедиться, что ты в порядке после всего, что устроили Леблан и Хлоя. И... ты дойдешь до нитки сухой в этой куртке.С этими словами он резко дергает замок своего рюкзака, достает оттуда большой черный зонт и с громким щелчком раскрывает его прямо надо мной, полностью закрывая меня от холодных струй дождя.