2 часть ,,Эхо губ"

Андрей Валерьевич стоял перед зеркалом в съёмной комнате общежития и репетировал смерть.

- Существует гипотеза, - сказал он своему отражению, - что мозг в терминальном состоянии... нет. Не так.

Он поправил галстук. Галстук был дурацкий, полосатый, купленный на рынке за три рубля, но другой не было. Андрей думал: если он будет выглядеть как профессор, возможно, его будут слушать как профессора. А ему двадцать пять. Без степени. Без имени. С одной только идеей, которую коллеги называли «мистическим бредом».

- Мозг в терминальном состоянии генерирует образы, которые...

Он замолчал. Посмотрел в свои глаза в зеркале. Молодые. Горячие. Бешеные.

- К чёрту, - сказал он вслух. - Буду как есть.

Зеркало ничего не ответило. Оно было старым, в чёрных пятнах амальгамы, и отражало не всего Андрея, а только его левую половину. Правая терялась в темноте маленькой комнаты, где на тумбочке лежал раскрытый «Нейробиологический журнал», а на полу валялись носки.

Он жил в этой комнате второй год, после того как съехал от матери. Мать звонила каждый вечер и спрашивала: «Ты нашёл нормальную работу?» Нормальной работой она считала должность в районной поликлинике. Андрей считал, что это смерть.

В дверь постучали.

- Андрей Валерьевич? - женский голос. Молодой. Не усталый, как у лаборанток из института - яркий, с ноткой любопытства.

Он открыл дверь.

На пороге стояла девушка. Невысокая, в длинном зелёном пальто, с мокрой чёлкой - на улице шёл дождь. В руках она держала сложенную пополам газету и папку-скоросшиватель.

- Вы меня, наверное, не помните, - сказала она. - Я была на вашей прошлой лекции. Про «феномен умирающего мозга». Вы тогда сказали, что если кому-то интересна тема - можно подойти после.

Андрей вытаращил глаза.

- И вы пришли.

- Я пришла. - Она улыбнулась. У неё были неровные зубы - чуть кривоватые, по-детски. И огромные глаза. Серые. В них отражалась лампочка под потолком, и казалось, что у неё внутри горит маленький свет.

- Меня зовут Лена. Я с психфака, пятый курс. Хочу написать диплом по вашему направлению. Если вы, конечно, не против.

Андрей хотел сказать что-то умное. Профессорское. Например: «Моё направление не утверждено диссертационным советом, так что я не могу гарантировать научную ценность».

Вместо этого он сказал:

- Проходите. Только у меня беспорядок.

Лена вошла. Оглядела комнату - голые стены, кипа книг на подоконнике, чашка с позавчерашним чаем, заросшая плесенью. Не поморщилась. Сбросила пальто, повесила на спинку стула и села на единственный свободный табурет.

- Рассказывайте, - сказала она.

- Прямо сейчас?

- А что тянуть?

Андрей сел на кровать - потому что больше было некуда. Посмотрел на неё. На её решительные глаза. На пальто, которое она бросила, не глядя - оно соскользнуло со стула и лежало теперь на полу, зелёное, мокрое, красивое.

- Вы правда хотите писать диплом о смерти? - спросил он.

- Я хочу писать диплом о жизни. - Лена наклонилась, подняла пальто, аккуратно сложила и положила себе на колени. - А смерть - это способ понять жизнь. Разве нет?

Андрей смотрел на неё и чувствовал, как под рёбрами разливается странное тепло. Он не знал тогда, что это - начало. Думал, просто интересный разговор с умной студенткой.

Он рассказывал ей о своей теории два часа. О том, что мозг в момент смерти выбрасывает огромное количество дофамина и диметилтриптамина, вызывая видения. О том, что пациенты, пережившие клиническую смерть, часто описывают одно и то же - свет, тоннель, встречу с умершими. О том, что это не галлюцинации, а биологический феномен, который можно изучить.

Лена слушала, не перебивая. Только иногда кивала. А когда он закончил, сказала:

- А вы не боитесь?

- Чего?

- Что этим знанием нельзя распорядиться правильно? Что кто-то другой использует его для... ну, не знаю. Пыток. Экспериментов над умирающими.

Андрей усмехнулся.

- Чтобы проводить эксперименты, нужно сначала это знание получить. А я только в начале пути.

- Это не ответ.

- А вы всегда задаёте такие неудобные вопросы?

Лена улыбнулась. Снова.

- Только тем, кто мне интересен.

Повисла тишина. За окном шумел дождь. Где-то в коридоре играло радио - «Ласковый май», разбитое помехами. Андрей смотрел на свои руки, на книгу на подоконнике, на галстук, который успел снять и бросить на пол.

- Хотите чаю? - спросил он.

- У вас есть чай?

- Есть кипяток. И заварка. Кружка одна, но я могу налить в стакан.

Лена засмеялась. Громко, свободно - так смеются только люди, которые не боятся выглядеть глупо.

- Наливайте в стакан, - сказала она. - Я всё равно не брезгливая.

Он встал, пошёл на кухню. Она осталась сидеть на табурете, среди его книг, его бедности, его невысказанных идей. И когда Андрей вернулся с двумя кружками - одну он всё-таки нашёл у соседа, - она уже читала раскрытый «Нейробиологический журнал» и что-то быстро писала в блокноте.

- Вы делаете заметки? - спросил он.

- Ваши пометки на полях гениальны, - сказала она, не поднимая головы. - Жаль, что вы их не опубликуете. Вас сочтут сумасшедшим.

- Сочтут?

- Уже сочли. Я спрашивала о вас у моего научного руководителя. Он сказал: «Этот парень скоро вылетит из академии за вредительство».

Андрей сел рядом. Так близко, что чувствовал запах её волос - мокрых, пахнущих дождем и дешёвым шампунем.

- А вы что сказали?

Лена подняла голову. Посмотрела ему прямо в глаза.

- Сказала: «Тогда я пойду к нему». И пришла.

Они пили чай и говорили до полуночи. О галлюцинациях и нейромедиаторах, о Фрейде и Юнге, о том, есть ли жизнь после смерти и стоит ли её искать. Андрей чувствовал себя так, будто нашёл что-то, что искал всю жизнь - не научное открытие, нет. Что-то другое. Человеческое.

Когда Лена ушла - уже за полночь, под моросящий дождь, - Андрей долго стоял у окна. Смотрел, как удаляется её зелёное пальто под тусклым фонарём.

Потом подошёл к зеркалу.

Посмотрел на себя - не на левую половину, на всю фигуру целиком. В первый раз за много лет ему не показалось, что отражение обманывает.

- Ну что ж, - сказал он тихо. - Кажется, началось.

Зеркало молчало. Оно вообще не умело говорить.

Но если бы умело - возможно, оно бы предупредило его. Сказало бы: «Осторожно, Андрей. Ты влюбился. И это опаснее любой науки».

Оно не сказало.

И Андрей лёг спать - счастливый, глупый, уверенный, что жизнь только начинается.