Глава 38
Кабинет Итана на базе был островком странного, почти вызывающего уюта среди бетона, оружейного масла и строгого регламента. Это была не стандартная служебная коробка с серыми стенами и флуоресцентным светом, а пространство, в котором чувствовалось присутствие жизни — не показной, а прожитой.
На стенах вместо уставных схем висели старые топографические карты. Потёртые, с заломами, с пометками карандашом — координаты, стрелки, даты. Рядом — цветной снимок: Лилу, смеющаяся, на фоне моря. Фотография была приколота прямо к карте, как если бы два мира существовали в одном масштабе.
На книжных полках, сбитых из грубых досок, стояли не только уставы и справочники, но и потрёпанные тома исторических романов. Корешки с трещинами, книги, которые не читают на ночь, к ним возвращаются.
На краю стола, в грубой глиняной кружке, явно сделанной детской рукой, рос кактус. Живой, упрямый.
В воздухе не пахло озоном или пылью серверов. Пахло крепким кофе, старой бумагой и знакомым одеколоном, тем самым, который не выдавали по нормам снабжения.
Итан сидел не за стандартным металлическим столом, а за массивным деревянным, испещрённым мелкими царапинами. Перед ним лежал развёрнутый рапорт, пара заточенных карандашей и детский рисунок ярким фломастером — солнце, дом, три фигуры. Бумагу придавливала граната-болванка. Без взрывателя. Служебный сувенир.
Форма на Итане была безупречной, но рукава закатаны. На запястьях старые шрамы. Не показные, не для вопросов. Просто часть тела.
Напротив, на кожаном кресле с потёртой обивкой, сидел Йен. Его поза — расслабленная, почти развалившаяся была обманчивой. Так сидят не те, кто не боится, а те, кто всё время оценивает.
Его взгляд привычно сканировал помещение: вход, углы, отражение в стекле. Он задержался на фотографии Лилу, на кактусе, на детском рисунке, и только потом холодно остановился на Итане.
— Что произошло на вашей операции? — спросил Итан.
В этой насыщенной деталями комнате его голос прозвучал не как допрос. Скорее, как начало разговора, от которого никто не выйдет прежним.
Йен медленно перевёл на него взгляд.
— Разве у тебя нет отчёта?
Он намеренно опустил звание. В тоне не было дерзости, только усталость человека, который слишком хорошо знает, как работает бюрократия.
— Отчёт есть. Но я хотел бы знать непосредственно от участника тех событий.
— И что тебе это даст? — Йен чуть склонил голову. Его взгляд на мгновение задержался на гранате, прижимающей детский рисунок. Контраст был слишком очевиден. — В живых никого не осталось.
— Ты остался.
— Ну, если это можно так назвать.
Губы Йена дрогнули в усмешке без тепла.
Итан откинулся в кресле, оно тихо скрипнуло. Он потянулся к кружке с кактусом, машинально поправил её, выигрывая секунду. Прямые методы здесь не сработают.
— Неужели не хотел бы увидеть мать?
Реакция была мгновенной и минимальной — напряжение в плечах, короткая пауза дыхания. Взгляд, непроизвольно метнувшийся к семейной фотографии на стене Итана. Затем привычная броня.
— Оба её сына погибли на задании. Пусть так и остаётся.
— Почему отправили только одну группу?
Итан сменил тактику. Его пальцы негромко постукивали по дереву стола.
— Хотели нас устранить. Мы слишком много знали.
Фраза прозвучала ровно. Как давно заученная строка.
— Есть мысли, кому это было выгодно?
— Любому вышестоящему, — усталая ирония прорезала голос Йена. — А я был солдатом. Делал, что прикажут.
— Как оказался в картеле?
Йен откинул голову на спинку дивана, уставившись в потолок, где треснула штукатурка.
Когда он заговорил, голос стал плоским, отстранённым — таким говорят о чужой смерти.
Операция «Азимут».
Глухие джунгли. Грязь — не земля, а тёплая, липкая жижа. Воздух густой от гниения и сладковатой пыльцы. Москиты, писк которых не прекращался ни на минуту.
Семь дней хода. Элита. Всё выверено. Но алгоритм дал сбой. Огонь открыли не спереди. С флангов. Сверху. Первые двое упали без звука, не взрывы, а глухие хлопки.
«Азимут» превратился в бойню.
Йен тащил брата, Шона. Ноги почти не было. Кляп между зубами от боли.
Дэнис Брокли прикрывал отход. Последняя очередь. Потом тишина. Двое суток в промоине. Пиявки. Жар. Шёпот о матери. О рыбалке. Потом — ничего. Смерть пришла тихо.
Йен лежал рядом ещё полдня, чувствуя, как тело брата остывает под его рукой.
Нашли не свои. Люди картеля. Не пытали. Просто предложили выбор. Не между жизнью и смертью — между разными формами небытия.
— О нашем прибытии знали. Двоих положили сразу. В итоге я остался один. Брат умер у меня на руках.
Йен говорил, глядя в потолок, будто видел там зелёный полог джунглей.
— И чтобы выжить, ты вступил в картель.
— Либо так, либо пытки и смерть.
Он повернул голову и посмотрел прямо на Итана.
— У тебя в столе лежит пистолет. Ты бы выбрал пулю? Или шанс? Пусть грязный, но шанс узнать, кто нас подставил.
— Почему перешёл к Беналли?
— Задаёшь вопросы, на которые уже знаешь ответы.
— Ясно.
Итан взял в руки детский рисунок, задержал взгляд.
— Что именно Арчи узнавал у Анабель?
— Спрашивал, как твои дела.
— Больше ничего?
— Нет. Я увёл разговор.
Йен наклонился вперёд.
— Мне интересно, что ты сделал этой гниде, что он так на тебя зол.
— Это не важно. Но тебе больше нельзя возвращаться в картель.
— Это ещё почему?
— Дальше действовать будем мы и отдел по борьбе с наркотиками. Твой друг Хён уже под защитой.
— С чего такая щедрость?
— Не ради тебя это делаю.
— Она попросила?
— Попросила, — устало и обречённо произнёс Итан.
— Но есть условие.
— Какое?
— Если хочешь быть с моей сестрой, ты докажешь, что достоин её.
— Я и так с ней, — сказал Йен, словно озвучил давно всем известный факт.
Дверь приоткрылась.
— Что?!
— Лу, не сейчас.
Интонация остановила его.
— Да, но это ещё ничего не значит, — продолжил Итан.
— И что ты прикажешь?
Итан сложил руки на столе, между рапортом и детским рисунком.
— Пять лет службы у меня. В секретном подразделении.
Йен замер.
— Серьёзно?
— Я предлагаю тебе чистую работу. Испытательный срок, который ты выбрал сам.
Он кивнул на дверь.
— У тебя два дня. Казарма общая. Свободен.
Йен ушёл молча.
Итан дождался, пока дверь закроется.
— А ты, Лу, задержись.