Глава 1
Анабель.
Имя выбрал Итан, и оно прижилось сразу, будто всегда ждало не ребёнка, а именно её.
Когда он впервые взял на руки крошечный тёплый свёрток, внутри что-то сдвинулось. Осторожно, почти беззвучно, как сдвигается в доме старая дверь, которую много лет никто не трогал. Он смотрел на её сморщенное личико, на сжатые кулачки, на тонкую полоску рта, и впервые за долгое время чувствовал себя не обязанным, а нужным.
Сириуса он любил иначе: яростно, по-братски. С ним можно было спорить, толкаться плечами, смеяться до боли в животе. Анабель требовала тишины. Возле неё хотелось говорить мягче, двигаться осторожнее, быть лучше не потому что так надо, а потому что иначе нельзя.
После школы Итан бежал домой почти бегом, перескакивал через ступеньки и, едва переступив порог, спрашивал:
— Где она?
Ему казалось, что за несколько часов он успевал соскучиться так, будто прошло не полдня, а неделя. Но вместе с нежностью в доме появилось и другое чувство — тревожное, вязкое. Чем сильнее Анабель тянула его к себе, тем яснее становилось: рядом с ней он был живым. А за пределами детской снова становился тем, кем его привыкли видеть остальные.
Семья Блэк выглядела безупречно.
Калеб — глава корпорации, человек, чьё имя произносили с уважением даже те, кто его недолюбливал. Кира — хранительница дома, мать, женщина, управлявшая фондом «Чистые сердца» и игравшая на рояле так, что тишина после последней ноты казалась частью музыки. Итан унаследовал от неё слух, и, кажется, эту странную привычку слышать больше, чем ему говорили.
Со стороны всё сияло. Красивая любовь, блестящие карьеры, образцовые дети. Дом, в котором даже свет из окон выглядел правильным.
«Сказка», — шептали вокруг.
Итан слышал это слишком часто. Сначала ему даже нравилось. Потом слово стало тяжёлым. Сказки ведь положено беречь. В них нельзя пачкать рукава, срываться, хлопать дверью, говорить лишнее. В них нужно улыбаться на семейных фотографиях и соответствовать той картинке, которую все уже успели полюбить.
Шестнадцать лет. Первенец. Наследник. Золотой мальчик.
Он учился на отлично, ходил на шахматы, музыку, плавание, участвовал в школьных проектах и умел выглядеть собранным даже тогда, когда внутри всё просило тишины. Люди улыбались:
— Смотрите, какой принц.
Итан отвечал вежливо. Так было проще.
Никто не видел, как вечером он снимал с себя этот безупречный образ вместе с пиджаком, галстуком, аккуратной улыбкой, и чувствовал, что голова уже едва держит невидимую корону.
Иногда хотелось просто быть. Шибаться, кричать, молчать без объяснений. Сидеть где-нибудь на полу, уткнувшись затылком в стену, и знать, что от него сейчас ничего не ждут.
Но от Итана Блэка всегда чего-то ждали.
В тот день отец прислал сообщение в семейный чат: вырезку из журнала, где Итана назвали «образцом молодого поколения». Ниже смайлик с большим пальцем вверх.
Итан долго смотрел на экран. Потом положил телефон на стол и больше не прикасался к нему до вечера.
Струна лопнула тихо. Без грома, без предупреждения. Просто в какой-то момент выдержка, которую он так долго принимал за силу, закончилась.
Всё началось невинно: Арчи и Джей-Джей придумали «просто сгонять в пригородный бар».
Итан пошёл.
Не за алкоголем, не за дымом и не за чужим вниманием. За редкой возможностью хотя бы раз оказаться тем, кто не отказывает первым.
Бар встретил их шумом, липким полумраком и воздухом, густым от музыки, смеха и ласкового дыма. Итан сидел сначала прямо, почти как в школе, будто даже здесь тело помнило правила. Потом арчи поставил перед ним стакан, Джей-Джей что-то выкрикнул сквозь басы, и напряжение в плечах начало отступать.
Алкоголь обжёг горло, но следом принёс странную лёгкость. Непривычную, почти опасную.
К ним подсели девушки. Потом женщина постарше, с громким смехом и тяжёлыми духами. Потом ещё какие-то парни. Время размывалось: спутанные голоса, чужие руки на плечах, вспышки света, дым, влажный край стакана, липкий стол под ладонями.
Арчи толкнул Итана локтем, почти опрокинув его стакан.
— Смотри, принц-то наш наконец живой! — крикнул он сквозь музыку. — Я уж думал, ты до конца вечера будешь сидеть с лицом «мне надо домой к маме».
Итан фыркнул, неожиданно для самого себя искренне.
— Иди ты. Просто… непривычно.
Джей-Джей перегнулся через стол, глаза блестят от выпитого.
— Непривычно? Да ты сейчас выглядишь, как будто первый раз в жизни без реферата по биологии! Расслабься, Блэк. Никто тут не будет тебя фотографировать для семейного альбома.
Арчи сразу подхватил:
— Сегодня ты не наследник империи. Сегодня ты просто Итан, который может напиться и накосячить, как все нормальные люди. За это и пьём!
Он чокнулся стаканом о стакан Итана так сильно, что жидкость плеснула на стол.
Итан инстинктивно дёрнулся убрать локоть, чтобы не испачкаться, но тут же замер. Посмотрел на капли, расползшиеся по липкой поверхности, и вдруг поднял свой стакан.
— За нормальных людей, — повторил он тихо, почти себе под нос.
Арчи ухмыльнулся шире.
— Вот это я понимаю. Ещё по одной, и ты вообще забудешь, как галстук завязывать.
Джей-Джей заржал.
— Он и трезвый не умеет. Помнишь, на дискотеку он пришёл с узлом, как будто его собака жевала?
Итан закатил глаза, но уголки губ всё-таки поползли вверх.
— Вы оба идиоты.
— Твои любимые идиоты, — парировал Арчи и махнул бармену. — Ещё круг, за счёт принца!
Итан не стал спорить. В тот момент ему действительно было почти легко.
Потом что-то пошло не так.
Он потом не смог назвать точную минуту. Только обрывки: чужой голос слишком близко, резкое слово, смех уже не весёлый, арчи рядом, Джей-Джей где-то сбоку, кто-то хватает за плечо. Стакан падает. Музыка продолжает играть также громко, будто ей всё равно.
А дальше вспышка.
Родители Арчи довезли его до дома. Сам Арчи спал, уронив голову набок, и выглядел таким мирным, будто за вечер не случилось ничего особенного. Итан попытался усмехнуться, но челюсть отозвалась болью.
Только тогда он почувствовал всё сразу: ноющее лицо, разбитые костяшки, тяжесть в теле, перегар, въевшийся в одежду дым и мерзкое послевкусие во рту.
Перед особняком он на секунду задержался.
Дом стоял тёмный и строгий. В нескольких окнах горел тёплый свет. Этот свет всегда казался Итану возвращением. Сейчас он смотрел на него, как на приговор.
У крыльца ждал отец. Руки скрещены на груди. Пречи неподвижны. Взгляд тяжёлый, свинцовый.
— Ну и откуда мы такие разукрашенные? — тихо спросил Калеб.
От этого стало хуже, чем от крика.
Итан поднял на него мутные глаза. Только теперь до него дошло: на лице наверняка следы драки.
— Я отдыхал, — бросил он, и сам услышал, как жалко это прозвучало.
Из-за спины отца вышла Кира.
Молчаливая, бледная. С тем самым лицом, от которого у Итана внутри всё сжалось раньше, чем он успел разозлиться. Она не сказала ни слова, но её взгляд резанул больнее любого упрёка.
Итан ненавидел заставлять мать плакать.
— Отдыхал, значит, — повторил Калеб без эмоций. — Надрался. Накурился. Подрался. Прекрасный вечер.
«Ему уже всё рассказали», — понял Итан.
И это почему-то окончательно вывело его из себя.
— Да, отдохнул! — сорвался он. — Разве я не могу? Мне хочется жить, а не только соответствовать! Я устал быть идеальным!
Калеб вскинул голову.
— Устал он!
В этих двух словах было столько злости и страха, что Итан на миг почти отступил. Но отступать было уже поздно.
— Да, устал!
— У тебя есть дом, семья, будущее, — голос отца стал жёстче. — И ты решил доказать, что умеешь валяться за забором?
— Я не валялся за забором!
— Судя по лицу был очень близок.
— Мне надоело, что от меня ждут одного совершенства! — Итан шагнул вперёд, чувствуя, как кровь стучит в висках. — А если я хочу быть обычным парнем? Просто обычным, понимаешь?
Кира сжала руки перед собой. По её щекам уже текли слёзы.
Калеб посмотрел на неё, и именно этот короткий взгляд сделал его голос ниже.
— Ты мог хотя бы ответить на звонки матери.
Итан дёрнулся.
— Я не слышал.
— Конечно. Ты был слишком занят, играя во взрослого.
— Да что ты знаешь? — выдохнул итан. — Ты вообще хоть раз спрашивал, чего я хочу?
Тишина упала резко.
Калеб медленно повернулся к нему. Взгляд стал опасно спокойным.
— Сейчас ты зайдёшь в дом, поднимешься в свою комнату и приведёшь себя в порядок. Из дома только в школу и на занятия. Месяц.
— Пап…
— Месяц, Итан.
— Это нечестно.
— Нечестно было заставлять мать обзванивать болницы, пока ты изображал свободу в каком-то баре.
Итан сжал кулаки. Хотел ответить. Что-то острое, злое, такое, после чего уже нельзя будет сделать вид, что всё поправимо.
Но за спиной отца снова всхлипнула Кира.
И слова застряли.
Он прошёл мимо них, почти задев плечом косяк, и начал подниматься по лестнице. Каждая ступень отдавалась в голове тяжёлым ударом.
На средине он услышал приглушённый голос матери.
— Может, мы слишком многого от него ждём?..
Итан застыл.
Дом вокруг будто задержал дыхание.
Калеб ответил не сразу. Когда заговорил, в его голосе больше не было той стальной злости, которой он прикрывался у крыльца.
— Может. Но я не хочу, чтобы он повторил мои ошибки. У меня не было никого, кто бы остановил. Меня спасла только ты. А у Итана есть мы.
Итан стоял на ступеньке, держась за перила, и смотрел в тёмный пролёт лестницы. В груди стало холодно и горячо одновременно.
Какой же он идиот.
—
Утром свет в комнате был слишком ярким.
Итан проснулся с тяжёлой головой, пересохшим горлом и неприятным вкусом вчерашнего вечера. Лицо болело при каждом движении. Тело ныло так, будто драка продолжалась всю ночь, пока он спал.
Дверь тихо открылась.
Кира вошла без стука, как делала только тогда, когда точно знала: он не станет возражать. В руках у неё был поднос. Чай, тосты, маленькая миска с чем-то тёплым, мази, бинты.
Она поставила всё на тумбочку и коснулась его растрёпанных волос. Привычно, мягко, без упрёка.
От этой мягкости стало стыднее, чем от вчерашнего наказания.
— Ну как ты? — спросила она.
Итан попытался пожать плечом.
— Пустяки, пройдёт.
Кира села рядом. Не стала говорить, что он виноват. Не стала спрашивать, о чём он думал. Просто открыла тюбик с мазью и осторожно повернула его лицо к свету.
Он смотрел на её руки. На тонкие пальцы, на обручальное кольцо, на то, как уверенно и бережно она касалась разбитой кожи.
— Мам…
— Ммм?
— Почему ты никогда не кричишь?
Кира подняла на него глаза. В них всё ещё стояла усталость вчерашней ночи, но злости не было.
— А разве нужно?
Итан опустил взгляд.
— Наверно.
— Ты всегда всё понимал без крика.
Вот именно это и было невыносимо. Он сглотнул. Горло сжалось, и вопрос вырвался сам. Странный, не к месту, но почему-то важный.
— Ты всегда хотела детей?
Кира замерла на секунду. Потом закрыла мазь, положила её рядом с бинтами и ответила честно:
— Нет.
Итан поднял глаза.
— Нет?
Она чуть улыбнулась. Грустно, будто смотрела куда-то далеко, в свою семнадцатилетнюю себя.
— Мне было семнадцать, когда я узнала о тебе. Я боялась. Очень. Мне казалось, моя жизнь закончилась, хотя она ещё толком не началась. — Кира провела пальцами по краю подноса и тихо добавила. — А потом я взяла тебя на руки. И поняла, что иногда судьба приходит совсем не так, как мы её ждём.
Итан молчал. Стыд поднимался медленно, тяжело, будто в закрытой комнате. Он хотел сказать «прости», но слово казалось слишком маленьким для того, что он сделал вчера. Слишком лёгким.
Кира снова коснулась его волос.
— Я не хочу, чтобы ты был идеальным, Итан.
Он моргнул.
— Все хотят.
— Нет, — она сказала это спокойно, без нажимаю — Я хочу, чтобы ты был живым. Просто иногда живым быть труднее, чем правильным.
Он отвернулся к окну.
Снаружи утро уже вовсю заливало улицу светом. Где-то в доме, наверное, проснулась Анабель. Может, мать после него пойдёт к ней. Возьмёт на руки, поправит одеяло, улыбнётся так, будто ночь с тревогой, звонками и слезами не отняла у неё сил.
У него были самые лучшие родители. А он вчера заставил их бояться. Итан закрыл глаза.
— Мам…
Голос сорвался.
Кира ничего не сказала. Только наклонилась и осторожно обняла его, стараясь не задеть ссадины.
Итан сидел неподвижно. А потом уткнулся ей в плечо, как маленький, как давно уже не позволял себе. И впервые за это утро перестал держать лицо.