#любовьненависть | Адель Шайбакова

Эта пытка, вернее, свадьба закончилась ближе к полуночи, когда я и Шайбакова были на последнем издыхании. Мы обе порядочно устали. И больше всего – от фальшивых улыбок. От фальшивого смеха. От фальшивых слов. И от фальшивых самих себя. Хотя мое притяжение к ней было настоящим. Искренним. Непреодолимым. Это притяжение рождало противоречивые чувства – то вспышки любви, то всполохи ненависти. Но я старалась оставаться спокойной, разрешив себе не думать о том, что происходит между нами.

Окунувшись в последнюю волну поздравлений от гостей, также порядком уставших, но отыгравших на все сто, я и Адель направились к машине, которая приехала за нами по распоряжению Стаса. И это была не просто машина, а лимузин. Элегантный алый «Экскалибур-фантом» – удивительное сочетание ретро-дизайна и комфорта салона, оснащенного по последнему слову техники.

Не помню, как я оказалась в этом красавце, за рулем которого сидел личный водитель. Не помню, как в салон впихнули домик с подарочными конвертами – кажется, это сделал кто-то из «подружек». Не помню, как на кожаном белоснежном угловом сиденье оказалась целая куча букетов, которые перетащили из автомобиля Шайбаковой. И не помню, как рядом со мной оказалась Адель.

Мы мчались по ночным улицам. В салоне играла тихая приятная музыка – что-то из шестидесятых, кажется Нэнси Синатра. За окнами проносились огни полусонного города – словно разбросанные в обволакивающей тьме драгоценные камни. Но самые яркие камни, самые яркие блики и искры были на моем безымянном пальце. На обручальном кольце. На блеск бриллиантов я смотрела отстраненно и устало. И почему-то думала, что камни на кольце Адель не сверкают так ярко. Могут ли сверкать черные камни? Наверное, нет.

Мы ехали и молчали – каждая думала о своем. Я – об Адель. Она, наверное, о Каролине. Едва я вспомнила ее, как мне стало невыносимо душно. Я открыла окно и высунулась в него, подставляя лицо ветру, приносящему прохладу, и глотая ртом свежий воздух. Однако почти сразу меня затащили обратно в салон.

— Осторожнее. С ума сошла? – спросила Шайбакова, нахмурив брови.

— Да, – улыбнулась я и откинулась на спинку сиденья. – Наверное, так и есть. Сошла с ума. А вообще, иди в баню, Шайбакова, – беззлобно посоветовала я ей и посетовала:
– Как меня все достало. Свадьба. Люди. Даже это платье.

— Какая ты злая, – отозвалась она, пытаясь внести в нашу беседу нотки шутливости.

— Просто мне все труднее выносить чужую тупость и относиться к ней снисходительно, – отозвалась я.

— То есть из машины едва не вывалилась ты, а тупая – я? – поинтересовалась она. – Прелестно.

— Какая обидчивая, – хмыкнула я. – Вообще-то это не про тебя. Про некоторых индивидов на свадьбе.

— Про блондинчика? – мигом подхватила Шайбакова. – Как его зовут? Игорек?

— Скорее про девушек, которые пытались повиснуть на тебе, как сопли на носу, – рассмеялась я.

— Твои метафоры все более чудны.

— Я немного пьяна. Почему бы мне не чудить хотя бы в метафорах? – заметила я.

Адель не нашлась что ответить. А может быть, она просто не захотела. Её взгляд упал на мои руки – пальцы теребили кольцо.

— Дома снимешь, потерпи, – зачем-то сказала она. И я лишь кивнула.

Мы приближались к нашему временному пристанищу, однако не доехали до него – я попросила остановиться около того самого парка, в котором видела Шайбакову и Серебрякову.

— Хочу немного подышать воздухом, – объяснила я, натягивая поверх свадебного платья куртку. – Можно?

— Можно, – вздохнула Шайбакова. – Только недолго. Прохладно.

— Спасибо, мамочка, – улыбнулась ей я и первой выпорхнула из лимузина.

Да, было прохладно, однако я почти не замечала этого – все мое внимание было приковано к листьям, устилавшим дорожки, которые ярко освещали круглые уличные фонари. Их свет был мягким и теплым – сливочно-карамельным, и казалось, будто среди деревьев зависли маленькие луны. Листьев было немерено: желтых, морковно-оранжевых, тыквенных, янтарных, алых, бордовых – они лежали по краям дорожек, у самых бордюров. А рядом с одной из лавочек высилась целая гора, в которой, судя по всему, успели поваляться дети. Раньше во дворе мы тоже делали такие, чтобы прыгать на них с турников, разведя руки в стороны.

Мы медленно шли по парку в сторону дома – он, высокий, натянутый, словно стрела, виднелся из-за макушек деревьев.

— Начало октября для меня всегда пахнет булочками с корицей, которые пекла твоя мама, – сказала я, обхватив себя руками, все так же разглядывая пожелтевшие и поредевшие кроны деревьев. – Пахнет медовым чаем и прелыми листьями. Каждый октябрь, – повторила я. – И сейчас так пахнет. Хотя нет ни булочек, ни чая – только листья. И ты. Помнишь, нам было восемь, а может быть, девять. И мы в субботу сидели у вас на кухне – ты, я, наши мамы. А папы что-то делали в гостиной. Мы ели булочки с корицей, пили медовый чай и играли с тобой в прятки. Когда настал мой черед прятаться, я затаилась в ванне, за шторкой, а ты долго не могла меня найти. А потом ты тоже надолго спряталась – выбежала за дверь. И мы все искали тебя целый час. Потом все вместе пошли гулять, – продолжала я, видя перед собой не дорогу на одной из центральных улиц, а наш двор, усыпанный листьями. – Листьев было так много, что мы с тобой собирали их. Собрали целую кучу – настоящую огромную гору. И стали прыгать в нее с турника. Весело было, – улыбнулась я. – Помнишь?

— Смутно, – задумчиво ответила Адель. – А не тот ли это день, когда ты запихала мне в булочку чеснок?

Я рассмеялась:
— Кажется, тот. А потом ты насыпала мне в чай соль. Только перепутала кружки, и соленый чай достался моей маме.

— Да, точно, – кивнула она и почему-то улыбнулась тоже. – И что? Почему ты вспоминаешь этот день?

— Потому что он засел в моей памяти. Каждый октябрь я вспоминаю его. Запахи. Голоса. Вкусы. Я давно поняла, что общее прошлое – слишком тонкая связь. Она не удержит людей рядом. У воспоминаний нет такой силы. Но ты... Ты все время была в моей голове. В моей памяти. В моих мыслях. Я не могу избавиться от этого. Я не могу избавиться от тебя, Шайбакова, – призналась я зачем-то, хотя совершенно точно не хотела говорить этих слов. – Даже осень пахнет воспоминаниями о нашем детстве.

— Думаешь, я могу избавиться от этого? – вырвалось у нее.

— Что? – удивленно подняла я на нее глаза. И, как назло, запнулась о какую-то палку. Шайбакова тотчас подхватила меня, не дав упасть. Сколько раз она уже так делала? Мне вспомнилась наша зимняя прогулка в одиннадцатом классе, когда она пришла вместо Сергея.

— Осторожнее, Пипетка. Лоб расшибешь. А у нас завтра еще одна встреча с Люциферовыми, – заметила Адель, не отпуская меня. Мы остановились, глядя друг другу в глаза.

— От чего ты не можешь избавиться? – спросила я тихо. – От воспоминаний?

Адель убрала с моих волос листик и горько улыбнулась:
— От тебя, Янка. Сколько бы ни старалась избавиться от тебя, но ты всегда возвращаешься. И в сны, и в мысли. И в голову, и в сердце. Это абсолютно нелогично. Все, что связано с тобой, не подлежит рациональным объяснениям, – шутливо заметила она, но я слышала в её голосе напряжение. – Ты – мое наваждение, Яна Вишневская.

Я вырвала руку и остановилась, не зная, злиться мне или радоваться. Ни один человек в мире не вызывал во мне столько сложных, противоречивых чувств. От нежности до ярости.

— Ах, прости, милая, – язвительно произнесла я, почувствовав себя задетой за живое и одновременно почти счастливой, – непередаваемые эмоции. – Не хотела доставлять тебе дискомфорт своим существованием.

— Эй, не злись. Знаешь, что меня радует? – вдруг спросила Адель. – То, что и ты не можешь избавиться от меня. Что и я – в твоей голове.

— Яд в моей голове, – перефразировала я, потирая замерзшие руки. – Все мысли о тебе токсичны, Клоунша. Переполнены ненавистью.

— От ненависти до любви – один выдох, – невозмутимо отозвалась Адель, остановилась и зачем-то подула мне на волосы.

— А от любви до ненависти – вдох. И свой ты уже сделала.

— Так сильно теперь ненавидишь меня? – спросила она, чуть помедлив. – И при этом не можешь забыть?

— Мне кажется, ты оттягиваешь обещанный разговор, – тут же сменила я тему.

— Может быть. Неосознанно, – пожала Адель плечами и почему-то улыбнулась. – Спасибо, что сказала это, Ян. Мне стало легче. Правда.

Она вдруг опустилась на колено и подняла с пожелтевшей травы кленовый лист – большой, алый, с тоненькими оранжевыми прожилками, расходящимися от черенка, и протянула его мне. Как когда-то давно, в детстве. В тот самый вечер, когда я запихала в её булочку чеснок, а она посолила мой чай.

Я взяла лист – тонкий и невесомый. И с недоумением повертела в руке.

— Зачем? – только и спросила я, не понимая, что Шайбакова делает.

— Помнишь, в тот день – или уже был вечер? – я толкнула тебя, ты упала и поцарапала ладонь до крови. Потом я подарила тебе листочек и сказала, что больше не буду так делать.

— Не помню, – растерянно отозвалась я.

— Я помню, и этого достаточно, – отозвалась тихо она. – Каждый раз, когда из-за меня ты ударялась или ранилась, я слишком сильно переживала, чтобы забыть. Прости меня, Яна. – В её голосе слышались отголоски потухшего огня. – Я виновата перед тобой. Но я всегда старалась защитить тебя. Тогда, когда мы возвращались домой и к тебе пристали мальчишки. Когда Серый поспорил на тебя за моей спиной. Когда закрутилось все это дерьмо с Владом.

Адель хотела коснуться моего лица, но отдернула руку. Её взгляд вдруг устремился вперед, на появившихся откуда-то трех парней в спортивной одежде, которые шли в нашу сторону. Шайбакова напряглась. Выражение её лица изменилось. И она, вдруг закрыв меня спиной, шепнула:
— Телефон держи при себе. Если что, убегай, поняла?

От изумления я на несколько мгновений разучилась разговаривать. И сердце кольнуло нехорошее предчувствие. Неужели эти трое парней что-то нам сделают? Что происходит? Однако ничего не случилось. Они прошли мимо, правда, несколько раз обернулись – наверное, не ожидали в столь поздний час встретить в парке невест. Внезапный страх тотчас отпустил меня.

Напряженные плечи Адель расслабились. Она едва слышно выдохнула и на секунду прикрыла глаза.

— Что это было? – спросила я удивленно.

— Да так. Перепутала.

— Что перепутала? – нахмурилась я.

— Думала, гопники местные. Надо было сразу ехать домой, не гулять так поздно, – отозвалась она и сказала, словно сама себе:
– Идиотка. Не подумала...

— О чем не подумала? Шайбакова, давно ли ты параноиком стала? – невинно поинтересовалась я. – Это отличный район, к тому же и на дворе еще не глубокая ночь. Видишь, вон там даже люди есть, – кивнула я в сторону далеких домов. В одном из них находилось кафе, и на крыльце стояли несколько человек. Наверное, курили.

— Идем домой, поговорим обо всем там, – решила Шайбакова, взяла меня за руку и, ускорив шаг, повела к нашему временному дому.

— Не так быстро! – возмутилась я. – Я себе сейчас шею точно сверну. Завтра перед Люциферовым одна плясать будешь.

— Извини, – послушно сбавила шаг Адель.

Её горячие пальцы грели мою замерзшую ладонь. Она не отпустила ее даже в лифте, когда мы стояли, касаясь друг друга предплечьями. Кленовый лист я так и держала в другой руке, боясь отпустить его.

Шампанское в голове все еще играло, заставляя мир плавно кружиться вокруг меня. Нужно было думать о нашем предстоящем разговоре, а я думала о том, что Шайбакова так и не поцеловала меня по-настоящему. И это в день нашей свадьбы, между прочим. А ведь я хотела этого. Очень. Только она даже губ не разомкнула. Дура. Оставила незакрытым очередной гештальт, связанный со своей персоной.

До квартиры мы добрались довольно быстро – цветы и домик уже ждали нас там. Первое, что я сделала, – сбросила туфли и прямо в платье упала на диван и вытянула гудящие ноги. Пока мы были в парке, я не осознавала, как сильно устала. Но стоило мне расслабиться, как накатила усталость – и физическая, и эмоциональная.

— Держи, – поставила передо мной на столик бокал Адель. Точно такой же был у нее в руке.

— Что это?

— Виски с колой. Шампанского здесь нет, – ответила она и залпом опрокинула бокал.

— Я думала, на сегодня хватит алкоголя, – задумчиво сказала я.

— У нас сегодня свадьба, – криво улыбнулась она. – К тому же ты замерзла. Согрейся.

На вкус виски почти не чувствовался – Адель разбавила его слишком большим количеством колы. Пришлось вставать, идти к барной стойке и подливать алкоголь. Зачем – я и сама не знаю. Может быть, назло Шайбаковой?..

Я сделала еще один глоток. Теперь напиток ужасно горчил, был вязким и пах сладковато-терпким дымком. Это был вкус моих ненависти и любви.

— Налей и мне, – раздался позади меня голос Адель. Я вздрогнула – углубившись в свои мысли, не услышала, как она подошла ко мне.

Ни слова не говоря в ответ, я щедро подлила ей виски, из вредности почти не добавив «колы». Пусть и ей будет так же горько.

— Начнешь рассказывать? – тихо спросила я.

— Да. Соберусь с мыслями. Хорошо?

— Соберись, раз все растеряла, – отозвалась я, снова чувствуя легкое головокружение.

Адель стянула с себя пиджак и, засунув одну руку в карман, стояла перед панорамным окном, глядя на ночной город. А я смотрела на её широкую спину и думала то о том, что она мне сейчас скажет, то о её губах.