Мой самый верный враг

---

«Заметки день первый:

Я выжила. Видела 150 трупов посреди океана. Борт самолёта пошел ко дну. Как и я.»

---

Глава 1

Сборы я начала за неделю до вылета. Мне нужно было упаковать буквально всю свою жизнь — потому что я улетала навсегда. Больше никогда не пройду по своему двору, не забегу в магазин за углом, не увижу, как мама поливает цветы на балконе. Вся моя прошлая жизнь после переезда будет храниться только на моём канале да в галерее телефона.

Снимать видео про переезд мне совсем не хотелось. Но надо. Штатив всегда лежал рядом с кроватью, так что настроить его не составило труда.

— Всем доброго времени суток! С вами Мари, и это видео посвящается переезду за границу. Америка, жди меня!

Я записала только начало, и мне сразу показалось, что это звучит как сплошное хвастовство. Хотя изначально я именно этого и хотела: показать язык всем своим обидчикам. Пусть знают — Машонка уже скоро летит в Нью-Йорк.

— Маша, ты не забыла? — крикнула из кухни мама.

— Что? — я даже не сразу поняла, о чем она.

— Признаться в любви тому мальчику, который тебе нравился. В девятом классе, кажется? Как же давно это было.

— Мам, я ненавижу его, — выпалила я. — Он отвратительный человек…

Помолчала. И добавила тише:

— А хотя… я всё-таки его любила. Ладно, напишу ему в ВК.

Его имя было необычным — Вольтер. Но для меня он всегда был Вольтиком.

Я открыла диалог, который не трогала годами, и быстро набрала:

«Приветик, Вольтик! Помнишь меня? Короче, я через несколько дней навсегда уезжаю в США, поэтому решила написать. Я реально тебя любила в девятом классе. Ну… вроде всё. Удачи!»

Отправила и сразу вышла из сети — классика. Признаться, а потом исчезнуть, чтобы он ни о чем не успел спросить. Такая ностальгия…

На этой милой ноте я продолжила сборы. Включила музыку, параллельно снимая видео. И даже представить не могла, что это моя последняя спокойная ночь.

---

Глава 2

На следующее утро я проснулась раньше всех. Первым делом потянулась к телефону — и увидела одно-единственное уведомление. От Вольтика.

Сердце почему-то ёкнуло. Или от любопытства, или от того, что он вообще ответил. Я открыла диалог и прочитала короткую фразу, от которой внутри всё сжалось:

«Я всё знаю»

И следом — какой-то дурацкий смайлик с выпученными глазами. Будто он надо мной смеётся.

— Что за бред? — пробормотала я вслух.

Как всегда, Вольтик включил режим «мега-мозг», который думает только о себе. «Я всё знаю» — что именно? Что я его любила? Что улетаю? Что… я даже не знаю. Вечно из него приходится всё клещами тянуть.

Но разбираться было некогда. Я отбросила телефон в сторону и пошла собирать документы.

К десяти утра дом был полон. Приехали все: бабушки, дедушки, тёти, дяди, двоюродные сёстры, которых я вижу раз в год, и даже соседка тётя Галя с пирожками «в дорогу». Все обнимали меня, что-то говорили, желали удачи, а я только и успевала кивать и улыбаться.

— Машенька, какая ты молодец!

— В Америку летишь! Вот это удача!

— Ты там обязательно прославишься!

Я улыбалась и верила каждому слову. Ведь путёвку в США я выиграла в каком-то странном конкурсе, о котором сама уже толком не помнила. А удача, как известно, всегда на моей стороне.

Только почему-то внутри всё сжималось при мысли о перелёте.

До вылета оставалось ещё два дня.

---

Глава 3

Эти два дня я решила провести с ними. Со своими старыми подругами из деревни. Мы не виделись сто лет, но если закрыть глаза и вспомнить наши прогулки, рыбалки, вечные споры на мосту — прыгну или не прыгну, сегодня или завтра, а вдруг вода холодная, а вдруг нам вообще не суждено выжить после такого идиотского ритуала, — то могло показаться, что это единственная причина не уезжать. Не открывать чемодан. Не листать билет.

Путёвка лежала в кармане куртки. Весь мир лежал там же. Но девочки были тут.

Они приехали поздно вечером на поезде. И, конечно, не предупредили. Никогда не предупреждали. Я вообще не знала, что они уже в городе. Думала, встречу их завтра утром на вокзале, обнимусь, и мы поедем на тот самый мост. Проверять удачу. Спрыгнуть с высоты семиэтажного дома в чёрную воду. Как в старые добрые.

А они уже вызвали такси к моему дому. Я спала и не слышала, как они цокали каблуками по асфальту, как смеялись, как толкнули калитку.

Потому что утром я проснулась от другого. От телевизора. Мама смотрела новости и держалась за сердце.

— Семь подростков, — сказала она. — Семь. За один день.

Я села на кровати. В голове было пусто и звонко, как в колодце.

Тот самый мост. Наш мост. Кто-то открутил болтик. Или деревяшку. Или всё вместе. И весь мост пошёл ко дну вместе с ними. Семь человек. Ровесники. Может, даже знакомые. Они просто пришли прыгать — как мы когда-то. Как мы собирались сегодня ночью.

После этого мост прозвали «Похититель душ».

Я не знала, когда именно они пошли на мост. Вчера. Сегодня утром. Прямо в тот момент, когда я красилась перед сном. Неважно.

Важно другое.

Я выиграла путёвку. Удача была на моей стороне. Она выбрала меня, а не их.

Девочки так и не доехали до меня. Их такси развернулось на полпути, когда они увидели новости. Они прислали голосовое — с помехами, с плачем, с матами.

«Машка, ты видела?»

«Машка, мы могли там быть».

«Машка, удача — это не всегда хорошо».

Я не ответила.

На мост я пошла одна. Через три дня после новостей. Чемоданы стояли собранные у двери, рейс перенесли на неделю — в аэропорту сказали, что «технические неполадки». Но я-то знала. Удача просто решила надо мной поиграть.

Я не взяла телефон. Не включила запись. Впервые за долгое время мне не хотелось ничего снимать для канала.

Дорога до моста заняла сорок минут пешком. Теперь вокруг было тихо. Слишком тихо. Даже птицы, кажется, облетали это место стороной.

Мост выглядел обычным. Никаких чёрных лент, никаких венков. Просто деревянный настил, который кто-то когда-то сколотил через реку. Теперь он стоял криво. Одна секция вообще ушла под воду торчком, как сломанная рука.

Я остановилась на берегу. Не подошла близко.

Семь человек. За один день. Я пыталась представить: как они заходили сюда? Смеялись? Спорили? Может, они тоже говорили про удачу. Про то, что если не прыгнуть перед чем-то важным, то всё пойдёт прахом.

Я встала на колени прямо на мокрую траву. Подползла к краю обрыва — так, чтобы свесить голову и увидеть воду.

Река была мутной. Течение медленное. И на поверхности ничего не плавало. Только рябь, будто кто-то невидимый водил пальцем по воде снизу.

— Простите, — сказала я вслух. Голос прозвучал чужой. — Я правда не знала.

В ответ — ничего.

Я посидела ещё немного. Потом встала, отряхнула джинсы. Проверила карман куртки.

Путёвка была на месте. Целая. Даже не помялась.

Я достала её, посмотрела на золотые буквы: «New York, here we come!». Погладила пальцем край. Потом аккуратно сложила и убрала обратно.

Семь душ мост уже забрал. Но не мою.

Я развернулась и пошла домой. Не оборачиваясь.

Дома меня ждал открытый чемодан, мама с пирожками и сообщение от Вольтика. Новое.

«Ты ведь хотела прыгнуть? Я знаю, что ты хотела. С приездом домой, Машонка»

Я не поняла последнюю фразу. С каким приездом? Я же ещё не уехала.

А потом до меня дошло. Он не про перелёт. Он про мост.

Я посмотрела на путёвку в кармане. Нажала кнопку записи на телефоне.

— Всем доброго времени суток! С вами Мари. Америка, жди меня. Я всё-таки лечу.

Удача не прощает слабаков.

---

Глава 4

Рейс перенесли на неделю. Я прождала эти семь дней как в тумане. Смотрела в потолок, перечитывала сообщение Вольтика «С приездом домой, Машонка» и почему-то не могла заснуть без света.

Но утро вылета всё-таки наступило.

Моё утро началось с просмотра на будильник и фразы: «Я ПРОСПАЛА». Я никогда не могла подумать, что моя мечта так просто может улететь без меня.

Все вещи я собрала буквально за пять минут. Поцеловала папу с мамой — они даже не успели проснуться нормально, только мыкнули что-то в подушки. Схватила куртку, ту самую, с путёвкой в кармане, и вылетела на улицу.

Такси приехало через три минуты. В наушниках играла песня «Обломки чувств» — я её специально поставила, чтобы настроиться на ностальгическую волну. В руках блокнот с заметками для будущих видео. В багажнике чемодан. А на душе — усталость и сообщение от Вольтика, которое я так и не перечитала.

— Спасибо вам большое, что помогли занести вещи, — сказала я таксисту и протянула пятитысячную купюру. Просто так. В знак благодарности. Или от переизбытка чувств.

Теперь я была по-настоящему счастлива. Я успела. Самолёт не улетел без меня. Машонка едет в США, уже точно.

Моё место было у окна, почти в самом конце самолёта. Прекрасное место: сниму контентик, да и мешать почти никому не буду. Я устроилась поудобнее, достала телефон, записала приветствие для канала — короткое, с улыбкой, с видом на облака.

В полёте я писала стихи про старую любовь. Про Вольтика, про мост, про тупую девчонку, которая прыгала с семиэтажки в воду и считала это удачей. Потом спала. Потом кушала — пластиковый контейнер с какой-то курицей, которая на вкус была как картон. Потом дочитала книгу.

И только тогда, где-то над океаном, я поняла: я больше не думаю о Вольтике. Вообще. Любовь прошла.

И вот тогда это случилось.

— Пассажиры, достаньте маски. Сначала думайте о себе, а потом о детях. Самолёт падает.

Я не поверила сначала. Думала, это учебная тревога. Или розыгрыш. Но вокруг люди закричали. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то просто сидел с пустыми глазами.

А я? Я не испугалась. Потому что я счастливая. Потому что удача на моей стороне. Потому что если бы мне суждено было умереть, я бы лежала на дне реки вместе с теми семью подростками.

Поэтому я спокойно повернулась к соседке слева — девушке лет двадцати пяти, с трясущимися руками — и спросила:

— А что случилось конкретно?

Она посмотрела на меня как на сумасшедшую. Но ответила:

— Какой-то черт засунул в турбину взрывчатку. Наша надежда только на пилотов. Чтобы посадили.

После этих слов в салоне воцарилась гробовая тишина. Даже дети перестали плакать. Все поняли: это не учения. Это всерьёз.

Я сжала в кармане путёвку. Старую, мятую, уже почти не нужную — потому что Америка больше не ждала меня в ближайшие несколько часов. Закрыла глаза.

И самолёт упал.

В тихий океан.

Удар был такой силы, что я ничего не помню. Только воду. Много воды. Холодной, солёной, она затекала в рот, в нос, в уши. Я хваталась за какое-то кресло — оно плавало рядом. Держалась. Кашляла. Не дышала. Потом дышала снова.

Спасатели прилетели через час. Или через два. Я не знаю. Время остановилось вместе с двигателями.

Они вытащили меня из воды — синюю, дрожащую, с мокрой путёвкой в кулаке.

Выживших было немного.

А если точнее — только я.

---

Глава 5

Я лежала в больнице целую неделю. Не так представляла я жизнь в Нью-Йорке. Палата была серая, пахло хлоркой и дезинфекцией. Медсёстры говорили по-английски, я почти ничего не понимала, только кивала и показывала пальцем, когда болело. Телевизор висел под потолком, по нему крутили новости про авиакатастрофу. Моё лицо мелькнуло пару раз — «единственная выжившая». Я выключила звук.

Мама звонила каждый день. Плакала в трубку, кричала, что заберёт меня домой. Но дома больше не было. Я же уехала навсегда. Чемоданы, поцелуй в щёчку, пятитысячная таксисту. Только теперь чемоданы лежали где-то на дне Тихого океана вместе со 149 людьми.

— Мам, я в порядке, — врала я. — Удача на моей стороне.

Она не верила. Я тоже не верила.

На пятый день пришли полицейские. Американские. С бейджами и толстыми папками. Переводчик переводил плохо, но главное я поняла:

— Вы знаете человека по имени Вольтер С.?

— Нет, — сказала я. Соврала.

Переводчик посмотрел на меня странно. Полицейские переглянулись. Но переспрашивать не стали.

На шестой день я наконец взяла телефон. Он лежал на тумбочке у кровати, чудом уцелевший в солёной воде, в чехле, который стал мыльным на ощупь. Я боялась его включать. Боялась увидеть новости про себя. Боялась не увидеть ничего.

Я разблокировала экран. Тысяча сообщений. Тысяча. Мама, папа, бабушка, тётя Галя с пирожками, одноклассники, которые забили на меня ещё в девятом классе, журналисты, блогеры, продюсеры. Вся страна вдруг вспомнила, что я существую.

Но выше всех, как закреплённые, висели два сообщения от Вольтика.

Первое было очень жестокое и непонятное для меня: «Выжила, тварь».

Второе — через два часа: «Милая Машенька, как ты себя чувствуешь?»

Смайлик. Сердечко. Как будто первый написал не он. Или написал, но пожалел. Или удалил, да походу только у себя.

У меня похолодели пальцы. Я перечитала их раз десять. Потом полезла в старые диалоги, в переписку за год, за два. Нашла то самое «Я всё знаю», на которое тогда даже не ответила. Пролистала выше. Ещё выше. И чем выше я листала, тем страшнее становилось.

Он спрашивал про мои планы. Про поездки. Про то, не боюсь ли я летать. Про мост — «помнишь, Маша, мы же прыгали с того моста, он такой старый, еле стоит, забавно было бы, если б он рухнул».

«Забавно было бы».

Я отбросила телефон на койку, как будто он обжёгся.

Это всё подстроил Вольтер. Путёвку. Тот странный конкурс, о котором я уже толком не помнила. Самолёт. Взрывчатку в турбине. И мост — он знал, что мы с девочками собираемся туда в ту ночь. Знал, что они уже ехали в такси. Знал про семь подростков. Может, он выбрал их специально. Может, это была репетиция.

Он следил за мной. Насколько долго — я не знаю, но явно не один год.

Из-за чего? Из-за старой любви? Из-за того, что я не ответила на его чувства в девятом классе? Или из-за чего-то более серьёзного?

Я решила не морочить себе голову. Позвонила ему. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.

— Алло?

В трубке был тот самый голос — серьёзный, хриплый, немного картавый. Вольтик.

— Привет, Вольтер. Это Маша. Как ты?

— Ой, Маша, привет... — он начал заикаться ещё сильнее, чем обычно. Я слышала, как он дышит. Нервно. Часто. — Ты ведь уже в Нью-Йорке? Как там, тепло? У нас всё по-старому. Вот слышал новости... что твой самолёт потонул. Ты единственная выжившая.

Он не успел продолжить. Я перебила.

— Это всё сделал ты. Ты всегда меня ненавидел. Ты всё знал. Ты подстроил путёвку, ты убил семерых людей на мосту, а потом лишил судьбы 149 человек. Но не моей. Ты настоящий убийца. Единственный вопрос: зачем? Что я тебе сделала? И то сообщение я видела. Сам ты тварь.

Молчание. Такое долгое, что я подумала — он бросил трубку. Потом он засмеялся. Тихо. Страшно.

— Маша, не бери в голову. Сам скоро сознаваться буду. И посадят меня. И во всём будешь виновата именно ты. Получила золотую медаль. Единственная и неповторимая — королева выскочек. А я просто одноклассник, такой же как и все. Я хотел устроить теракт ещё в десятом классе, но подумал, что другие люди в этом не виноваты. Виновата только ты. Удача скоро будет на моей стороне.

— Вольтер, ты псих, — сказала я. Голос дрожал. — Я всё записала. Ты сядешь.

— Записывай, — ответил он. — Я люблю тебя, Маша. Всегда любил. А ты даже не заметила.

Он завершил звонок.

Я сидела на больничной койке, сжимая телефон в ледяных пальцах. Сердце колотилось где-то в горле. На экране горела надпись: «Запись разговора сохранена».

Слава богу, у меня есть доказательства.

Нужно заблокировать его везде. А потом доснять влог. В конце концов, я ради этого летела в Америку. Контент не подождёт. Может быть, у спасателей остались кадры с места авиакатастрофы. Я наведу справки. Влог на миллион. Да и вся моя жизнь теперь будет на миллион.

Я захотела встать с кровати. Откинула одеяло. Свесила ноги.

И не почувствовала пола.

Я посмотрела вниз. Ноги были. Они просто не слушались. Я пошевелила пальцами — никакой реакции. Ни тепла. Ни холода. Ничего.

Я позвала медсестру. Она прибежала, что-то затараторила по-английски, потом позвала врача. Они меня осматривали, тыкали иголками в ноги, задавали вопросы через переводчика.

— Это временно? — спросила я.

Врач отвел глаза.

— Это от удара, — сказал переводчик. — Или от перегрузки. Или...

— Или что?

— Или навсегда.

Я закрыла глаза. Легла обратно на подушку. Взяла телефон. Открыла диалог с Вольтиком.

«Ты победил», — написала я. И стерла, не отправив.

Потом открыла камеру. Улыбнулась. Нажала запись.

— Всем доброго времени суток! С вами Мари. Мы на месте — Америка, Нью-Йорк, больница. Да, не так я представляла своё возвращение. Но главное — я выжила. А всё остальное... как-нибудь переживём.

Я выключила запись. Убрала телефон.

За окном шумел незнакомый город. Моя новая жизнь. С парализованными ногами, с непонятным будущим и с аудиозаписью, которая посадит Вольтера за решётку.

Удача по-прежнему была на моей стороне. Просто теперь это не ощущалось как счастье.

---

Глава 6

Каждый день в больнице был похож на ад. Серые стены, противные уколы каждое утро, еда, которую невозможно было проглотить без отвращения, и эти бесконечные анализы. Медсёстры менялись каждый день, но лиц я не запоминала — они все были одинаковые. Уставшие. Равнодушные. Как будто я была не единственная выжившая в авиакатастрофе, а какая-то обычная девчонка, которая сломала ногу на физкультуре.

Единственное, что давало мне силы на жизнь, это факт того, что Вольтера посадят.

Я прокручивала запись разговора раз по десять на дню. Голос Вольтика — хриплый, картавый, с этой его противной интонацией, когда он заикается от волнения — стал для меня музыкой. Потому что эта музыка означала, что он признался. Что у меня есть доказательство. Что он сядет.

А еще мне написала какая-то блогерша. «Привет! Ты та самая Мари? Единственная выжившая? Офигеть! Давай коллаборацию? Я тоже в Нью-Йорке». Я ответила сразу. Конечно да. Кто я такая, чтобы отказываться от халявного контента?

Ее звали Лекси. У нее была белоснежная улыбка, идеальный макияж и сто тысяч подписчиков. Мы списались, и она сразу предложила помочь мне с документами. Обещала сводить к своему юристу, показать город, найти квартиру. Я поверила. С чего бы не верить? Удача всегда была на моей стороне.

Жизнь налаживалась.

На четырнадцатый день доктор зашел ко мне с улыбкой. Впервые за всё время. Сказал что-то по-английски, и переводчик — молодой парень с прыщавым лицом — перевел:

— Вы можете ходить. Это был стресс. Ноги в порядке. Вы просто переживали.

— Я же говорила! — закричала я. — Я говорила, что удача меня не бросит!

Я вскочила с кровати. Ноги тряслись, коленки подгибались, но я стояла. Стояла своими двумя ногами. Пол был холодный, кафельный, и я чувствовала этот холод пятками. Счастье было таким огромным, что я чуть не разрыдалась.

Я собрала свои шмотки — точнее, то, что мне выдали в больнице, потому что мои вещи утонули вместе с самолётом. Треники, великоватая футболка с надписью «St. Luke's Hospital», носки в полоску. Красота невероятная.

— Всем удачи! — сказала я громко, толкнула дверь ногой и покатила коляску к выходу. Да, коляску — я решила доехать до дверей с ветерком, для драматургии.

Но на выходе меня остановили.

— Маша, — сказал врач-переводчик. Он взял меня за локоть и увёл в сторону, к пустой скамейке в коридоре. — Подождите две минуты. Мне нужно вам кое-что сказать.

Я нахмурилась.

— Этот диагноз подстроил ваш убийца. Ваш бывший одноклассник. Вольтер.

У меня сердце упало в пятки.

— Что значит «подстроил»?

— Он заплатил врачу. Тому, который сказал, что вы не будете ходить. Вольтер хотел, чтобы вы остались здесь. В больнице. Под его контролем.

Я молчала. В голове шумело.

— Берегитесь, — продолжил переводчик. — Не заводите новые знакомства. Под его властью находятся многие люди. Вы не знаете, кому можно верить. Даже те, кто предлагает помощь...

Он не договорил. Но я поняла.

Лекси. Коллаборация. Документы. Юрист.

Я достала телефон дрожащими руками и написала в чат с девочками то, от чего сразу стало пусто на душе:

«Извините, я больше не нуждаюсь в помощи. Всё отменяется».

Лекси ответила через минуту смайликом со слезами. Я не ответила. Потом она написала: «Ты чего, подруга?». Я проигнорировала. Потом она написала: «Ну и иди в жопу». Я удалила чат.

Врач-переводчик дал мне адрес. Какой-то старой китайской бабушки на окраине города. Он сказал, что она не знает английского, не пользуется интернетом и вообще живёт в прошлом веке. Вольтер о ней точно не слышал.

— Это единственное безопасное место, — сказал он. — Дальше вы сами.

Я поблагодарила. Сжала бумажку с адресом в кулаке и вышла на улицу.

Нью-Йорк встретил меня шумом и гарью. Большие жёлтые такси неслись по дорогам, люди толкались на тротуарах, кто-то кричал на другого, в воздухе пахло хот-догами и выхлопными газами.

Город моей мечты оказался городом моего кошмара.

Бабушка-китаянка открыла дверь на десятый стук. Она оказалась крошечной, морщинистой и улыбчивой. Она что-то залопотала на своём, показывая на комнату — маленькую, пыльную, с продавленным диваном и старым телевизором.

— Five hundred dollars, — сказала я, показывая пять пальцев.

Она закивала, улыбнулась беззубым ртом. Мы договорились. Я заселилась.

Первая ночь была ужасной. Стены пахли плесенью, на кухне бегали тараканы, а кровать скрипела при каждом движении. Я лежала и смотрела в потолок, на котором проступало жёлтое пятно от протечки.

Я начала жалеть об этом переезде.

Почему я должна страдать из-за какого-то мальчика в абсолютно другой стране? В городе моей мечты?

Мир несправедлив.

На второе утро я встала с решительным лицом. Сняла телефон, нашла удачное освещение — единственное окно выходило на кирпичную стену, но хотя бы свет падал нормально. Включила запись.

— Друзья, — сказала я, глядя в объектив. — Я еду обратно в Россию.

Сказала за секунду. Спокойно. С каменным лицом. Выложила во все соцсети — в телеграм, в инстаграм, везде, куда дотянулась.

И телефон снова разорвался от звонков.

Тысяча уведомлений. Комментарии летели со скоростью света. «Не возвращайся!», «Ты чего, Мари?», «А как же Нью-Йорк?», «Ты самая крутая, держись!».

Я не ответила никому. Только маме.

— Мамуль, ты знаешь про Вольтика, — сказала я в трубку уставшим голосом. — Это для него. Пусть думает, что я сдалась. Пусть отстанет.

Мама молчала несколько секунд. Потом сказала:

— Хорошо, доченька. Будь осторожна.

И повесила трубку.

Я ещё не догадывалась, что мама знает про эту ситуацию с двух сторон. Что она разговаривала с Вольтером ещё до моего вылета. Что он звонил ей и говорил о своих планах — да, представляете? — А моя мама давала ему всё больше информации обо мне.

И теперь молчала.

Я сидела на продавленном диване в квартире старой китаянки, смотрела на жёлтое пятно на потолке и чувствовала, как удача медленно, но верно выскальзывает из моих пальцев. Как вода. Как тот самый Тихий океан, который чуть не забрал меня навсегда.

Вольтер всё ещё был где-то там. Смотрел. Знал. Управлял.

А я даже не знала, кому теперь верить. Даже маме.

---

Глава 7

Каждый мой день в США был похожим на ад. Одна единственная бабушка, которая не всегда могла меня узнать из-за деменции. То она звала меня своей дочкой Мэй, то спрашивала, который час, хотя часы висели прямо перед её носом, то вдруг начинала плакать и говорить что-то на китайском, чего я не понимала, но от чего на душе становилось ещё тяжелее.

И врач-переводчик. Ему я смогла довериться.

Дэн. Так его звали. Молодой парень с прыщавым лицом и добрыми глазами. Он работал в той больнице, но после моего ухода почему-то продолжал меня навещать. Приезжал каждый день на старой серебристой Тойоте, привозил еду, воду, шампуни, прокладки — всё, о чём я забыла спросить.

С ним я могла быть собой. Не Мари из влогов. Не единственной выжившей. Просто Машкой, которая боится темноты и плачет в подушку по ночам.

Три дня я жила у бабушки. И за эти три дня Дэн очень много говорил о своём друге-корейце. Его имя было очень смешным — Ли Сюнь. Каждый раз, когда Дэн его произносил, мне приходилось сдерживаться, чтобы не засмеяться. Ли Сюнь. Звучало как «писюнька», но я молчала. Дэн так тепло о нём рассказывал — какой он добрый, какой заботливый, как давно они дружат.

— Ты бы ему понравилась, — сказал Дэн однажды, поправляя очки. — У вас похожий характер. Оба упрямые.

— Я никому не понравлюсь, — буркнула я и отвернулась к стене.

Но в груди что-то ёкнуло. Глупо. Тупо. Мальчик на побегушках и какая-то пиявка из России.

На четвёртый день Дэн не смог приехать. Написал сообщение: «У меня смена в больнице, Ли Сюнь отвезёт тебе продукты. Не бойся, он свой».

Я не боялась. Я вообще ничего уже не боялась после самолёта.

Через час в дверь позвонили. Не один раз, а долго, настойчиво — будто кто-то хотел убедиться, что я точно услышу. Я выскочила как сумасшедшая, в надежде увидеть Дэна. В надетой наизнанку кофте, с растрёпанными волосами, сонная и злая.

На пороге стоял какой-то узкоглазый парень. В кожаной куртке, с пакетом в руке и с лёгкой улыбкой на лице. Красивый. Чёрт, очень красивый. Но я не собиралась это показывать.

— Стой, ты ведь Маша? — сказал он мне со своим тупым акцентом.

— Да, Маша, — ответила я, скрестив руки на груди. — А ты Писюнька? Всё отдавай пакет, не хочу тебя больше видеть.

Он замер. Улыбка сползла с его лица. Он протянул пакет молча — внутри были фрукты, бутылка воды и какая-то тёплая кофта, мягкая, серая, очень красивая.

Я выхватила пакет и захлопнула дверь перед его носом.

Ночью пришло сообщение от Дэна. Он спрашивал, как прошла встреча, понравился ли мне Ли Сюнь, не грублю ли я ему.

«Я ЕГО ЧУТЬ НЕ ЗАДУШИЛА, ПОЧЕМУ ТЫ НЕ СКАЗАЛ МНЕ ОБ ЭТОМ? ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ ПРО ВОЛЬТЕРА...» — взорвалась я.

Дэн ответил не сразу. Через десять минут пришло короткое: «Ли Сюнь не имеет отношения к Вольтеру. Я за него ручаюсь».

Я скинула равнодушное «Ладно». И потом ещё одно сообщение от Дэна, уже с улыбочкой: «Вы бы получились милой парой. Дерзкая пиявка и мальчик на побегушках.»

Я не ответила. Бросила телефон в сторону.

---

В пакете лежали персики. Красивые, бархатные, пахли так, что у меня потекли слюнки. Я съела два. Третий отдала бабушке. Она сморщилась, сказала что-то на китайском — наверное, «кислые» — и отложила в сторону.

Дальше я помню только темноту.

Упала прямо на кухне, лицом в пол. Очнулась уже в больнице — но не в той, новой и светлой, а в старой, где пахло хлоркой до тошноты. Та же палата. Те же лица.

— Четырнадцать дней, — сказал Дэн с порога. Он выглядел уставшим, под глазами залегли синие круги. — Ты была без сознания четырнадцать дней.

— Что со мной? — голос был чужим, хриплым.

— Пищевое отравление. Тяжёлое. Тебя едва откачали.

Он отвел глаза. И я сразу поняла — не договаривает. Но переспрашивать не стала. У меня не было сил.

Четырнадцать дней. Я потеряла две недели жизни. Две недели, за которые Вольтер мог сделать что угодно.

— Ли Сюнь приходил, — добавил Дэн тихо. — Каждый день. Сидел у твоей кровати. Приносил цветы.

Я закрыла глаза.

«Цветы», — подумала я. — «Как романтично. Или как удобно. Проверить, не проснулась ли. Доложить, кому надо.»

Бабушка ждала меня дома. Живая, растерянная, но целая. Значит, её отравить он не решился. Или просто не захотел.

Я провалялась в больнице ещё три дня под капельницами, а потом Дэн отвёз меня обратно. В ту самую комнату с жёлтым пятном на потолке, с продавленным диваном и тараканами на кухне.

Я забралась под одеяло и сразу провалилась в сон — без снов, без мыслей, просто чёрная дыра.

---

Утром я проснулась от того, что кто-то выключил телевизор. Телевизор, который я не включала.

Я резко села. В комнате никого не было. Бабушка спала в своей комнате — я слышала её тихое посапывание. Окно было закрыто. Дверь заперта изнутри.

Я потянулась, зевнула — и только тогда почувствовала, что на мне что-то не то.

Серая кофта.

Мягкая. Тёплая. Та самая, которую принёс Ли Сюнь. Я не надевала её. Я вообще её выкинула в угол после той первой встречи. Помню, как пнула её ногой, чтобы лежала подальше.

А теперь она была на мне. Застёгнута на все пуговицы. Аккуратно. Словно кто-то укрыл меня, пока я спала.

Я хотела снять её. Дёрнула за рукав — и замерла.

На внутренней стороне правого рукава, почти у самого запястья, чёрными нитками было вышито:

«я рядом»

Я узнала бы этот почерк везде. Круглые буквы, чуть наклонённые влево, с забавным хвостиком у «я». Вольтер. В девятом классе он писал точно так же. Я тогда смеялась — мол, как девочка.

Теперь смеяться не хотелось.

Кофта упала на пол. Я стояла босиком на холодном кафеле и смотрела на надпись, которая смотрела на меня. Она была здесь. В моей комнате. Пока я спала. Четырнадцать дней комы. Четырнадцать дней, когда кто-то входил и выходил свободно.

Ли Сюнь? Дэн? Китайская бабушка, которая уже ничего не помнит?

Или сам Вольтер — живой, на свободе, и Нью-Йорк меньше, чем я думала?

Я не знала, пугаться мне или благодарить. Но кофту снимать не стала.

Съёжилась, обхватила себя за плечи и села на диван. За окном шумел чужой город. А на руке у меня, почти у сердца, горело чужое послание, вышитое нитками — как клеймо, которое нельзя отстирать.

— Всем доброго времени суток, — прошептала я в пустоту. — С вами Мари. И я больше не знаю, на чьей я стороне.

Телефон лежал на тумбочке. Я взяла его. Открыла диалог с Вольтиком. Последнее сообщение от него было отправлено два месяца назад: «С приездом домой, Машонка».

Я напечатала: «Ты где?»

Сердце колотилось. Пальцы дрожали.

Я стерла сообщение, не отправив.

Потом открыла диалог с Ли Сюнем. Пусто. Мы ни разу не переписывались. Только тот пакет. Та дверь, захлопнутая перед носом.

Я закрыла и его.

И нажала запись.

— Привет, мои дорогие. Это Мари. Я жива. Я всё ещё в Нью-Йорке. И кажется, удача никогда не была на моей стороне. Просто кто-то очень хотел, чтобы я так думала.

Я выключила камеру. Откинулась на подушку. Посмотрела на серую кофту, валяющуюся на полу.

Чёрные нитки. «я рядом».

Я нагнулась, подняла её. Надела обратно. Застегнула на все пуговицы.

Потому что если он уже здесь — то какая разница, в кофте я или без неё?

---

Эпилог

Через неделю я выяснила, что бабушка умерла.

Сердечный приступ. Ночью. В своей комнате, пока я спала в соседней.

Врачи сказали — естественные причины. Возраст. Сердце старой женщины не выдержало.

Но я-то знала.

Она откусила тот персик. Третий. Тот, который я ей дала. Тот, который она назвала кислым.

Может, для неё доза была смертельной. А для меня — просто четырнадцать дней комы.

Или он хотел убить не меня.

А её.

Чтобы я осталась совсем одна. В чужой стране. Без свидетелей. Без защиты.

Телефон завибрировал. Новое сообщение.

Не от Вольтера. От неизвестного номера.

«Кофта тебе идёт. Но ты и без неё красивая. Спи спокойно, Машонка. Я всегда рядом :)»

Я не ответила.

Я сняла кофту, положила её в мусорный пакет, завязала узлом и выбросила в мусоропровод.

Вернулась в комнату. Села на диван.

И через час достала телефон. Зашла на сайт авиакомпании.

Билет в Россию. Один. В одну сторону.

Удача больше не на моей стороне. И я наконец-то перестала в неё верить.

Конец первой книги.

---