Город Грехов

Сегодняшний день принес много воды. С неба падали миллионы капель, а значит, можно наконец наполнить фляжки еще на несколько дней пути. Да и лошади нужно насытиться. Старая кобыла шла уже на последнем издыхании, тяжело переставляя отекшие ноги, и если бы не спасительный дождь, кто знает, сколь бы еще она сумела пройти, прежде чем истечь пеной и замертво рухнуть на сухой тракт.

Был в дожде однако и минус. Весна лишь вступала в свои права, вода летела ледяная, прошивая одежду насквозь, и долго оставаться под этим обстрелом не стоило.

Двигаясь четко и быстро, он разложил фляги под широкие листья лопуха, направляя струи точно в узкие отверстия. Ножом вырыл малый подкоп под головой лошади, чтобы влага не застаивалась, и юркнул вглубь пещеры, где царили сухость и тишина.

Кобыла осталась снаружи, подставляя бока тяжелым струям. Ей было только в радость остыть и смыть дорожную пыль, въевшуюся в шерсть вместе с солью и усталостью.

А вот внутри должен гореть костер.

Глухо ударившись друг о друга, два кремня высекли искру. Крохотные оранжевые точки посыпались на сухую солому, бережно разложенную еще до начала ливня. Добавив веток и лоскут от старой рваной рубахи, он раздул пламя. Вот и все нехитрые премудрости, отделяющие выживание от смерти.

Вскоре, пламя жадно вцепилось в подношение, озарив неровным светом своды пещеры.

В руке блеснул нож, а на камень под ногами упала тушка кролика.

Пришлось сделать глубокие надрезы, чтобы протолкнуть острую палку сквозь мясо, но усилия того стоили. После трех дней изнурительного пути жареная дичь казалась высшей наградой, пределом мечтаний, за который не жалко было и меча обнажить.

— Заходи в тепло, — позвал он, не оборачиваясь.

Лошадь послушно зашла под каменный навес, цокая копытами по граниту. Она улеглась рядом, тяжело выдохнув скопившееся напряжение, и он ласково погладил ее по мокрой, пахнущей дождем морде. Все враки, что лошади не любят лежать. Они прекрасно подгибают ноги и устраиваются поудобнее, доверяя свою жизнь тому, кто рядом. Вставать им тяжело, процесс этот долгий и неуклюжий, а значит, сейчас между ними установился тот хрупкий мир, что доступен только бродягам.

На пустыре, оставшемся позади, копошились люди. Дождь висел плотной серой завесой, скрывая беглеца от чужих глаз. Лишь изредка сквозь стену воды прорывались рыжие блики факелов и доносились хриплые окрики тех, кто гордо именовал себя рыцарями.

Ищут. Пытаются выследить в этой хляби, не понимая, что лес уже поглотил их добычу.

Вся эта суета заварилась лишь потому, что он посмел поднять руку на человека важного. Напыщенного счетовода, вознамерившегося утаить чесно заработанную плату. Пришлось забрать свое силой, оставив чинушу истекать желчью и криками «Стража!». Какая горькая ирония, крестьяне кругом пухнут от голода, но покорно склоняют головы, боясь даже пикнуть против несправедливости. Им легче умереть в канаве, чем выгрызать заслуженное за собственный пот и кровь.

Губы тронула кривая улыбка, когда до пещеры донеслись бессмысленные вопли преследователей. Совсем близко проехали. Голоса доносились отчетливее.

— Да нет его тут. Сгинул, точно говорю.

— Погоди, может, затаился где?

— Собаки след потеряли, а от него псиной за версту несет. Видать, пришпорил кобылу и ушел в обход. Надо ускоряться, если нагоним на перекрестке, он наш.

— Ты серьезно? Хочешь в такую погоду ради пары серебряных за ним по буеракам скакать?

— Твоя правда... Не дело это за грязью волочиться. Пусть эти гроши ему поперек горла встанут, когда дохнуть будет. У меня в горле пересохло, поворачиваем к трактиру.

Он усмехнулся этой «доброй» мысли, слушая, как удаляется топот копыт. Благородные рыцари в сияющих доспехах, а внутри те же лодочники да кузнецы, только с гонором побольше. Меч на поясе не вытравливает из души обычную человеческую лень и страсть к выпивке. Обещают защищать сирых, а сами мацают девок в подворотнях с той же жадностью, что и последний подмастерье.

Он ведь тоже считается рыцарем. Только вот, ни одной девы он не обесчестил, ни одной лишней монеты не взял с того, кто слабее. Может, оттого, что слишком молод и не успел обрасти той коркой безразличия, которая превращает людей в бездушных псов на службе у кошелька. Или же виной тому осознание, что титул этот, лишь ржавая жестянка, если за ним не стоит ничего, кроме желания набить брюхо за чужой счет

— Завтра уже будем в Монреале, — проговорил он, трепля жесткую, свалявшуюся гриву.

Под боком у Звезды было надежно. Лошадь спала глубоко и беспробудно, не реагируя на завывания ветра снаружи пещеры, ее мерное дыхание согревало воздух, создавая иллюзию безопасности в этом холодном, пропитанном сыростью мире. Он прижался спиной к теплому животу, вдыхая родной запах пота и старого сена.

— Спокойной ночи, Звезда.

Он закрыл глаза, проваливаясь в тяжелое забытье без сновидений.