«Между строчек ненаписанного»
Глава 9.
Когда дверь за Кирой закрылась, Мусим остался стоять, глядя в одну точку. Тишина в кабинете повисла не сразу - сначала были слышны удаляющиеся шаги в коридоре. Шаги Киры - резкие, чеканные, почти бегущие, - и шаги Никиты. Вот они-то и заставили Мусима сжать кулаки.
Никита не бежал. Он шёл за ней - нет, не так: он двигался следом. В его походке не было спешки, не было суеты. Он не догонял - он преследовал. И расстояние между ними сокращалось не потому, что Никита ускорялся, а потому, что сама геометрия коридора, казалось, подчинялась его ритму, услужливо укорачивая путь. Мусим слышал это в самом звуке: тяжёлый, уверенный шаг, и между каждым ударом каблука о мрамор - ровно та пауза, которую выдерживает хищник перед прыжком.
Дверь закрылась. Шаги стихли. И только тогда тишина обрушилась по-настоящему.
Отец стоял у окна, заложив руки за спину. Он смотрел вниз, на город, но Мусим знал: он не видит ни огней, ни улиц, ни машин. Он всё ещё видел Никиту.
- Ты заметил? - произнёс отец, не оборачиваясь. Голос его звучал странно: не так, как обычно, когда он отдавал приказы или оценивал отчёты. Сейчас в нём было что-то... тёплое? Нет, неподходящее слово. Скорее - голодное. Так говорит коллекционер, обнаруживший недостающий экспонат для своей коллекции.
- Что именно? - спросил Мусим. Он старался, чтобы голос звучал ровно. Получалось плохо.
- Ты заметил, как он смотрит? - отец наконец обернулся. В его глазах горел тот самый огонь, который Мусим видел только на подписании крупнейших сделок. Азарт. Чистый, незамутнённый азарт. - Нет, ты не отвечай сразу. Подумай. Вспомни. Вот он стоит - и он смотрит на Киру. Что ты видишь в этом взгляде?
Мусим молчал. Не потому, что нечего было сказать, - как раз наоборот. Сказать хотелось слишком много. И каждое слово было бы лишним, опасным, выдающим его с головой.
- Я скажу тебе, что вижу я, - отец отошёл от окна и медленно, тяжело опустился в кресло. Кожа скрипнула под его весом - звук знакомый, почти родной, но сейчас он резанул слух. - Я вижу человека, который привык получать то, что хочет. Не требовать, не выпрашивать, не торговаться - получать. Понимаешь разницу?
- Понимаю, - глухо отозвался Мусим.
- Нет, не понимаешь, - отец покачал головой. - Ты думаешь, я говорю о самоуверенности. О наглости. О деньгах, в конце концов. Но это всё - поверхность. Я говорю о другом. О качестве, которое нельзя купить и нельзя воспитать. Оно либо есть, либо нет.
Он помолчал, подбирая слова, и Мусим вдруг понял: отец не просто говорит. Он - смакует. Он наслаждается этим разговором, как гурман наслаждается редким блюдом.
- Вот смотрю я на него, - продолжил отец, - и вижу: он не суетится. Ты замечал когда-нибудь, как суетятся люди вокруг Киры? Даже самые успешные, даже самые дорогие. Они все - нервничают. Потому что Кира - она как лакмусовая бумажка. Она вытаскивает из людей их слабости. Один начинает слишком громко шутить, другой - слишком старательно демонстрировать статус, третий вообще теряет дар речи. А этот... - он выдохнул, почти восхищённо. - Этот просто стоит. И молчит. И в его молчании больше силы, чем во всех речах, которые я слышал за последние десять лет.
- Ты преувеличиваешь, - резко бросил Мусим.
- Я?! - отец рассмеялся - сухо, коротко, как лай. - Сынок, я тридцать лет в бизнесе. Я видел людей, которые мнили себя гениями, и людей, которые действительно ими были. Я видел банкротов, которые вставали с колен, и миллиардеров, которые за год превращались в пыль. Я научился читать людей раньше, чем ты научился читать буквы. И я тебе говорю: этот парень - другое измерение. Ты просто не знаешь, куда смотреть.
- Так покажи, - Мусим сложил руки на груди. - Куда смотреть, отец? На его костюм? На его акцент? На то, как он целует руку женщине, которую видит впервые?
Отец прищурился. Повисла пауза - длинная, напряжённая, как струна перед тем, как лопнуть.
- Ты сейчас говоришь как обиженный мальчик, - произнёс он наконец. - А я пытаюсь говорить с тобой как с партнёром. Как с наследником. Неужели ты не видишь дальше своего носа?
- Я вижу достаточно, - отрезал Мусим. - Я вижу человека, который ворвался в нашу компанию, в наш офис, в наш разговор - и начал диктовать условия. Ты называешь это уверенностью, отец. Я называю это бесцеремонностью.
- Бесцеремонность! - отец хлопнул ладонью по подлокотнику. - Бесцеремонность - это когда твой конкурент перекупает контракт у тебя из-под носа, пока ты пьёшь кофе. А когда человек заходит и с порога даёт понять, кто здесь главный хищник, - это не бесцеремонность, Мусим. Это компетенция. Это уровень. Это то, чему тебе ещё предстоит научиться.
- Чему? - Мусим шагнул вперёд. - Смотреть на людей сверху вниз? Целовать руки чужим женщинам? Говорить двусмысленности с таким видом, будто делаешь одолжение?
- Да! - отец подался вперёд, и в его глазах блеснуло что-то жёсткое, почти жестокое. - Именно этому. Потому что мир, в котором мы живём, - это мир хищников. И тот, кто не умеет показывать зубы, становится добычей. Кира это понимает. Я это понимаю. Никита это понимает. А ты - нет. Ты всё ещё думаешь, что можно выиграть, играя по правилам.
- Я думаю, что можно выиграть, не теряя себя, - тихо, но твёрдо ответил Мусим.
Отец откинулся в кресле. Несколько секунд он просто смотрел на Мусима - и в этом взгляде было что-то новое. Не разочарование - нет, разочарование означало бы, что он чего-то ждал. Скорее - подтверждение давнего, застарелого подозрения.
- Знаешь, - произнёс он медленно, - я всегда думал, что ты перерастёшь этот идеализм. Что жизнь тебя обтешет, как волна обтёсывает камень. Но, видимо, ошибался.
- Может быть, - согласился Мусим. - А может быть, это не идеализм. Может быть, это просто... другое видение.
- Другое видение, - повторил отец с усмешкой. - Ну-ну. И что же ты видишь такого, чего не вижу я?
Мусим помолчал. Перед его глазами встала картина: Кира у окна, её напряжённая спина, её пальцы, сжимающие подоконник, когда Никита шагнул к ней. Её лицо, бледное и сосредоточенное, когда она потом выбегала из кабинета. Она не восхищалась. Она не интересовалась. Она - боялась. Но сказать это отцу значило бы выдать её. И себя.
- Я вижу, - начал он осторожно, подбирая каждое слово, как сапёр подбирает мину, - что Кира не хочет иметь с ним дела.
Отец фыркнул:
- Кира никогда не хочет иметь дела с теми, кого предлагаю я. Это её форма протеста. Подростковая, затянувшаяся, но - протеста. Пройдёт.
- Ты так уверен?
- Я уверен, - отец поднялся, и кресло скрипнуло снова, - что моя дочь - умная женщина. Она может брыкаться, спорить, сбегать в свои командировки. Но в конечном счёте она примет правильное решение. Потому что в ней течёт моя кровь. А я никогда не принимал неправильных решений.
- Кроме одного, - тихо сказал Мусим.
Отец замер на полпути к двери. Медленно обернулся.
- Какого же?
- Ты думаешь, что Кира будет делать то, что ты скажешь. Но ты не знаешь её. Ты никогда не знал её по-настоящему. Ты знаешь только ту версию, которую сам придумал. Удобную версию. Послушную. А она - не такая. И когда ты это поймёшь, может быть, станет уже поздно.
В кабинете стало очень тихо. Отец смотрел на Мусима, и в его глазах медленно гас тот самый азартный огонь, который горел там последние десять минут. На смену ему приходило что-то другое - холодное, оценивающее.
- Ты говоришь это как брат, - медленно произнёс он, и в его голосе появилась новая нота - осторожная, прощупывающая, - или как кто-то... другой?
Сердце Мусима пропустило удар. Вот он - момент, когда маска могла треснуть. Одно неверное слово - и отец увидит то, что Мусим прятал годами.
- Как брат, - ответил он, выдерживая взгляд. - Просто как брат, который знает её лучше, чем ты.
Отец помолчал ещё немного, затем кивнул - медленно, словно соглашаясь с чем-то, что ещё предстояло обдумать.
- Хорошо, - сказал он. - Тогда, как брат, присмотри за ней. И за Никитой. Узнай, что он из себя представляет. - Он шагнул к двери, но на пороге обернулся: - И запомни, Мусим: я не враг тебе. И не враг Кире. Я просто вижу дальше. И когда-нибудь ты скажешь мне спасибо.
Он вышел.
Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Мусим остался один. Он стоял посреди кабинета - огромного, пустого, залитого холодным светом городских огней. В висках стучало. Ладони болели - он только сейчас заметил, что всё это время сжимал кулаки так сильно, что ногти оставили следы на коже.
«Как брат». Два слова. Два коротких, лживых, унизительных слова. Он произносил их столько раз, что они уже должны были стать правдой. Но каждый раз, когда он их говорил, внутри что-то умирало.
Он достал телефон. На экране - сообщение от Киры: «Ты где вообще есть?»
Мусим смотрел на него долго, очень долго. Затем набрал ответ: «Нам надо поговорить. Это важно».
Отправил.
И тут же набрал ещё одно, вдогонку: «Я не позволю ему навредить тебе. Никому не позволю».
Палец завис над кнопкой «отправить».
Он стёр.
Не сейчас. Не так. Сначала - разговор.
Экран погас. За окном Москва жила своей жизнью - равнодушная, вечная, бесконечная. А где-то в коридорах этого же здания Кира бежала от человека, которого её собственный отец только что назвал хищником. И Мусим не знал, кто опаснее для неё сейчас: тот, кто преследует, или тот, кто уже считает её своей собственностью.
Он сунул телефон в карман и вышел из кабинета.