2
Весь день Маргарита провела как на иголках. Статуэтка «Певица года» стояла на туалетном столике, но Мари почти не смотрела на неё. В голове крутился вчерашний короткий разговор и вибрировал телефон. В 15:00 пришло лаконичное сообщение:
«Красный Октябрь, направо до упора, черная дверь с кодом 163. Жду в 18:00. Не опаздывай, Мари».
Она приехала ровно минута в минуту. Москва тонула в серых сумерках, но внутри студии царил другой мир. Приглушенный неоновый свет, запах крепкого кофе и дорогого табака, стены, увешанные звукопоглощающими панелями.
Гриша сидел в глубоком кресле перед огромным монитором, натянув капюшон на голову. Рядом на диване полулежал SEEMEE, что-то листая в телефоне.
— Пунктуально. Уважаю, — Гриша поднялся, кивнув Рите. — Проходи, присаживайся.
— Привет, — Маргарита сняла пальто, оставшись в простом черном лонгсливе. Здесь ей не нужно было быть «дивой», здесь была только музыка. — Я слушала демку всю ночь.
— И что скажешь? — Гриша подошел к пульту. — Я тут набросал тебе куплет вчера, но… утром переслушал и понял: это не ты. Это звучит как текст для поп-певицы, а мне нужна Мари. Напиши своё. То, что болит.
Они провели два часа, перекраивая структуру трека. Маргарита сидела в углу с блокнотом, а Гриша крутил бит, добавляя в него глубины и минорных клавиш. Когда она показала ему свои строки, он просто молча кивнул и указал на микрофон:
— Заходи в будку. Попробуем вживую.
Рита надела наушники. В ушах зазвучал плотный, обволакивающий бас. Она закрыла глаза и начала, почти шепотом, переходя на крик души:
— Болью… Оставь меня одну (Оставь), избавь от глупых споров. Я не пойду ко дну (Нет) за твоей любовью. Устала от вины (От вины) и от твоих историй. Не избежать судьбы…
Гриша за стеклом замер. Он видел, как она проживает каждое слово.
— Я стану твоей болью (Болью), болью (Болью), болью (Болью)… — пела она припев, и её голос идеально сплетался с битом.
Когда она закончила вторую часть куплета про мысли, которые «быстрее машин», и про имя, которое «запомню навеки», в студии повисла тишина. Рита вышла из будки, потирая замерзшие плечи.
— Это оно, — коротко бросил Гриша. — Теперь давай запишем вместе припев, чтобы голоса слиплись.
Они встали у микрофона вдвоем. Между ними было меньше полуметра — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга.
— Я стану твоей болью (Болью), болью (Болью), болью (Болью)… — их голоса звучали в унисон: её высокий, пронзительный и его низкий, с легкой хрипотцой.
Затем настала очередь Гриши. Он встал к стойке, и его голос зазвучал честно, без лишних прикрас:
— Оставь меня одного (Я заслужил это) в далёком прошлом. Я думал, мы сможем, но без меня ты лучше. Ты сияешь, а я преграда, я весь твой свет загораживал…
Рита слушала его из кресла, затаив дыхание. Она никогда не слышала Буду таким уязвимым.
— Всё сильнее схожу с ума, я стану как Ассаи… Сальто прямо с моста в чёртов Дунай. Ну и пускай, жалеть меня не надо. Горькая правда, разобьюсь, ты такая: «Ну, жалко». От меня нет пользы, уже свыкся с этой ролью. Но радует, что я хотя бы стану твоей…
Гриша замолчал, и музыка плавно перешла в финальный совместный припев. Когда последние ноты затихли, он снял наушники и посмотрел на Риту.
— Сильно, — сказал он, вытирая лицо ладонью. — Я не ожидал, что ты так… прочувствуешь.
— Ты сам сказал: «пиши то, что болит», — Рита подошла к пульту, глядя на звуковую дорожку. — Кажется, у нас получилось что-то очень настоящее.
Гриша повернулся к ней, и на секунду в его взгляде промелькнуло что-то, кроме рабочих моментов.
— Это больше, чем просто фит, Мари. Это будет разрыв.
Он протянул ей стакан воды, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Рита почувствовала легкий электрический разряд, но сделала вид, что ничего не заметила. Работа была закончена, но ей почему-то совсем не хотелось уходить из этой темной, наполненной неоном студии.
Продолжение следует...