Глава 14
Как я вообще посмела согласиться… чёрт, я действительно согласилась на брак, и эта мысль уже несколько часов не отпускала меня, превращаясь в навязчивый шум внутри головы, пока я сидела в своей комнате, не переодевшись и почти не двигаясь, потому что любое движение казалось подтверждением того, что это решение реально, что оно уже произошло, и что Лукас теперь официально связан со мной, хотя само это слово «связан» звучало так, будто оно не должно относиться к нам вообще, как будто мы из разных миров, случайно столкнувшихся в самой неправильной точке.
Я не могла думать ни о чём другом, кроме этого выбора и него самого, и того, как легко я сказала «да», хотя внутри всё сопротивлялось, и как теперь это «да» стало чем-то необратимым, потому что Лукас станет моим мужем, и от этой мысли внутри поднималось странное ощущение, похожее одновременно на раздражение, страх и пустоту, как будто меня заставили сыграть роль в спектакле, к которому я не готовилась и в котором не хотела участвовать, но выйти уже нельзя.
Резкий звук открывающейся двери разорвал тишину комнаты, и я подняла голову, почти не веря тому, что вижу, потому что на пороге стоял он — Лукас, злой, напряжённый, слишком настоящий для этого момента, и в его взгляде было что-то такое, от чего всё внутри сжалось ещё до того, как он сделал шаг вперёд, а я, резко встав, инстинктивно попыталась вернуть себе хоть какое-то достоинство и контроль над ситуацией, хотя он уже забирал их просто своим присутствием.
Я заговорила холодно, стараясь держать голос ровным, потому что слабость сейчас означала бы проигрыш, и сказала ему, что он потерял разум, если думает, что может врываться ко мне так, будто ему всё позволено, и потребовала выйти, напоминая, что я не разрешала ему входить, но он не остановился, и именно это спокойное, почти равнодушное движение вперёд сделало воздух в комнате тяжёлым и плотным, как будто он стал меньше, а я вдруг слишком ясно почувствовала собственную уязвимость.
Его слова ударили резко, когда он сказал, что это я потеряла разум, раз согласилась на этот брак, и что у меня, возможно, вообще нет гордости, и хотя его голос был ровным, в нём чувствовалась холодная уверенность человека, который уже решил, что знает меня лучше, чем я сама, и это вызвало во мне вспышку злости, потому что он не имел права делать такие выводы, не зная ничего обо мне по-настоящему, и особенно не сейчас.
Я шагнула ближе, почти сокращая расстояние до опасного минимума, и сказала ему, что гордость у меня есть, и что её больше, чем он может представить, и что да, я люблю себя, потому что иначе никто не будет, и что его мнение обо мне не имеет никакого значения, после чего потребовала, чтобы он ушёл, чувствуя, как внутри всё горит от напряжения и раздражения, но он лишь посмотрел на меня чуть иначе, как будто проверял реакцию, и сказал, что я делаю это назло, и что если он тоже согласится, то потом будет поздно, потому что я играю с огнём, и в этих словах было не предупреждение, а почти обещание.
Когда он развернулся, в комнате стало пусто так резко, будто он забрал с собой воздух, и только его последние слова о том, что у него теперь будет на меня право, повисли в пространстве, после чего дверь закрылась, и в этот момент я сорвалась, схватив ближайшую вазу и швырнув её в закрытую дверь с такой силой, будто это могло вернуть мне контроль над собственной жизнью, но стекло просто разлетелось по полу, а внутри осталась только злость и бессилие, которое было даже хуже, чем ярость.
Я упала на кровать, закрыв лицо ладонями, и почувствовала не слёзы, а пустоту, тяжёлую и липкую, потому что я прекрасно понимала, что не контролирую больше ничего — ни ситуацию, ни семью, ни этот брак, потому что если я откажусь, всё окружение обернётся против меня, а если соглашусь, он тоже согласится, и это уже будет не выбор, а цепь, которую нам обоим наденут без права снять.
Когда дверь снова открылась, я резко поднялась, ожидая увидеть его и уже готовая снова защищаться, но голос оказался другим, мягче и роднее, и я узнала сестру, которая осторожно вошла в комнату и сразу увидела осколки на полу, после чего подошла ближе и просто села рядом, обняв меня так, как будто я сейчас могла рассыпаться окончательно, и только тогда я впервые за всё это время позволила себе выдохнуть и рассказать ей всё — про брак, про Лукаса, про отца, про давление и невозможность выбраться, пока она молча слушала и гладила меня по волосам, не перебивая.
Когда я закончила, она тихо сказала, что можно позволить им оформить всё формально, что они всё равно уедут на время, и что у меня будет пространство, чтобы всё переиграть, и добавила, что это не про любовь, а про выживание, и что если это будет выглядеть как договор, как фиктивный брак между ними двумя, о котором никто не знает правды, то это может стать единственным способом удержаться в этой ситуации, не разрушив себя полностью.
Вечером я надела простое чёрное платье и спустилась в гостиную, где уже собрались все, и я чувствовала взгляды ещё до того, как вошла полностью, как будто воздух сам давил на меня ожиданием, пока отец не посмотрел и едва заметно не кивнул, а мать не улыбнулась с болью, которую она пыталась скрыть, и я села, понимая, что сейчас уже ничего не остановить.
Лукас вошёл почти одновременно с остальными и сел напротив, не глядя на меня сразу, и эта холодная дистанция почему-то ощущалась сильнее любого взгляда, потому что в ней не было эмоций, только закрытость и контроль, и когда его отец задал вопрос о согласии на союз, и он без колебаний сказал «я согласен», это прозвучало так спокойно и окончательно, что внутри у меня всё сжалось.
Все смотрели на меня, и я почувствовала, как тяжесть решения снова давит, но я подняла взгляд и сказала, что тоже согласна, после чего комната взорвалась радостью и облегчением окружающих, хотя между мной и Лукасом ничего не изменилось, потому что он просто поднялся и подошёл ко мне, как к части процесса, а не к человеку, взял мою руку и надел кольцо, холодное, тяжёлое, слишком красивое для того, что оно означало, и когда наши взгляды встретились, я поняла только одно — это не начало чего-то светлого, а начало соглашения, из которого никто из нас не выйдет прежним.