почти любовь

вот с того самого дня прошёл ровно год.

самый мучительный год в моей жизни. ужасный. страшный. я не спал ночей — точнее, спал, но мне снилась она. каждую ночь. то, как она стоит в дверях с пистолетами. то, как вытаскивает пули из моей груди. то, как целует меня впервые. а просыпался я в пустой комнате. с мокрым от пота лицом и чувством, что меня ударили под дых.

а мучительнее всего было то, что мы не могли её найти.

никак. ни через год. ни через месяц. ни через неделю после её побега. она исчезла. растворилась. как будто её никогда и не было.

каждый день брайс и дилан твердили мне одно и то же. они не хотели принимать то, что впервые они бессильны. мы бессильны. у нас были связи, деньги, власть. мы могли достать кого угодно, где угодно. но не её.

бр-  она не могла просто взять и пропасть, — говорил брайс. — таких не бывает.

дил- её кто-то спрятал, — говорил дилан. — или она сама…

он не договаривал. я знал, что он хотел сказать. «или она сама не хочет, чтобы её нашли».

и я начал в это верить. в то, что её больше нет. потому что если бы она была жива — она бы дала знать маме. хотя бы маме. а мама молчала. и эддисон молчала. и все молчали.

её мама приходила каждый день. первые месяцы — каждый день. она стояла у ворот нашего дома и кричала. её подруга — эддисон, кажется, её так зовут — приходила с ней. они обвиняли нас. меня. они орали так, что слышали, наверное, соседи.

ма- ты убил мою девочку! — кричала мама киары.

эдди-  это ты во всём виноват! — кричала эддисон.

иногда брайс пытался её успокоить — эддисон. она нравилась ему, я видел. но она отталкивала его. била по рукам. кричала, чтобы он не приближался.

если была возможность — они били. меня — редко, я не подпускал. а брайса и дилана — часто. потому что они не защищались. потому что понимали: эти женщины правы.

они приходили в слезах. в истерике. однажды эддисон пришла с ножом — маленьким, кухонным. её остановил брайс. обнял. не дал пошевелиться. а она рыдала у него на плече и повторяла: «верните её, верните, сволочи».

не знаю, чего они хотели добиться. мести? признания? моей смерти? может быть. но мне не было легче их. каждое их слово вонзалось в меня глубже, чем пули, которые вытаскивала киара. потому что эти раны не заживали.

---

всё же… надо похоронить киару.

эту мысль я носил в себе несколько месяцев. каждый день отодвигал. надеялся, что она объявится. что кто-то позвонит и скажет: «она жива, она здесь». но никто не звонил.

её нет. прошёл год. если бы она была жива — она бы дала знать. я знал её. она не смогла бы оставить маму так надолго. значит… значит, её нет.

надо похоронить. в родном месте. там, где она родилась. она не может просто исчезнуть. не может пропасть без следа. пусть будет хотя бы могила. место, куда можно прийти. поплакать. сказать что-то.

мы бы нашли её. если бы она была жива — мы бы нашли. у нас много власти. много денег. много людей. мы бы нашли. но не нашли. потому что искать уже некого.

сегодня состоялись похороны.

я всё организовал. от начала до конца. гроб — белый. у неё были белые розы. я запомнил. она улыбнулась им тогда, утром. немного. но улыбнулась. венки. цветы. место на кладбище — тихое, ухоженное, рядом с деревьями.

пришло много людей. это было странно. она ни с кем не дружила — она сама говорила: «я тихая, ни с кем не общаюсь». но пришло много. соседи. бывшие однокурсники. преподаватели. все, кто хоть раз видел её в библиотеке, в коридорах университета, в магазине у дома.

они стояли и молчали. некоторые плакали. я стоял в стороне. не подходил к гробу. не имел права.

мама киары не хотела этого принимать. когда я сказал ей о похоронах ,через брайса, потому что сама она со мной не разговаривала, она кричала: «она жива! она не умерла! это вы её убили, но она не умерла!»

она отказывалась приходить.

но пришла.

потому что это её дочь.

---

она лежала на коленях над её камнем. чёрный гранит. имя. даты. двадцать два года. слишком мало.

она лежала и ревела. не плакала — ревела. громко. навзрыд. её тело сотрясалось, голос срывался на хрип.

спустя год она не смогла отпустить. да и я тоже.

все ушли. сначала чужие люди. потом знакомые. потом преподаватели. остались только мы. я. брайс. дилан. эддисон. мама киары.

мы стояли и молчали. только ветер шумел в деревьях.

мама киары подняла на меня взгляд.

красные глаза. опухшее лицо. ненависть — чистая, незамутнённая.

ма-  ты убил мою девочку, — сказала она. голос дрожал, но звучал громко. — ты убил!

она кричала. не могла остановиться. слова вылетали из неё, как пули — одна за одной.

ма-  я ведь даже не попрощалась с моей доченькой! ты понимаешь? я не попрощалась! её нет, а я не попрощалась! это всё из-за тебя! всё! она была так молода! двадцать два года! ты отнял у меня дочь!

ком в горле не давал сглотнуть. я смотрел на неё и молчал. что я мог сказать? что она не права? что я не убивал её? что она сбежала сама? это ничего не меняло. если бы я не втянул её — она была бы жива. это факт.

я убил её. не пулей. не ножом. но убил. своим миром. своей одержимостью. своим «она будет моей».

она смотрела на меня. ждала. ответа? извинений? я не знал.

-  простите, — сказал я тихо.

это было всё, что я мог.

она отвернулась. снова упала на колени перед камнем. обняла его. замерла.

я взглянул последний раз на могилу киары. моей киары.

белые розы на чёрном камне.

двадцать два года.

я развернулся и пошёл к воротам. брайс и дилан — за мной. эддисон осталась с мамой. я слышал позади её тихие всхлипы.

мы сели в машину. я закрыл глаза. и в темноте снова увидел её лицо.

она улыбалась. немного. одним уголком губ.

«мы же теперь друзья», — написала она тогда в записке.

нет, киара. не друзья.

никогда.