Лучшее, что мы могли...

О чём думают люди перед тем, как открыть глаза после долгого и тяжёлого сна? Какие слова лезут в их головы в момент, когда черепная коробка разрывается от гудящей боли, которая, словно вой китов, расплывается по всему телу? Глаза предательски жмурятся из-за бьющего и обжигающего света ламп, что словно специально были расположены прямо над головой. Мысли сбиваются в кучу, не могут связаться в единое полотно; каждая последующая вспышка сознания возникает в виде салюта перед глазами, который столь же быстро, как появился, гаснет в небытии. 

Тьма, окутывающая сознание, постепенно сходила на «нет»; перед глазами всплыли самые яркие воспоминания этого ужасного месяца, которые так хотелось забыть, но юноша всё ещё всё помнит: помнит то, кем являются его родители, помнит то, как одна раскрытая правда разделила его жизнь на «до» и «после», и помнит, как его зовут — Брайн. 

Приложив максимальные усилия для того, чтобы оторваться от пола в надежде почувствовать облегчение после подъёма с, как изначально казалось, твёрдой кровати, он заметил то, из-за чего картина мира, которую он ожидал увидеть, отличалась от реальности и начала постепенно складываться по кусочкам. Перед глазами должна была оказаться всё та же спальня, в которой он провёл всю свою сознательную жизнь, вновь встретиться взглядом с висящим на двери плакатом любимой баскетбольной команды, частью которой он мечтал стать после выпускного, но в итоге он увидел совсем не то, что ожидал. Зрение постепенно восстанавливается и фокусируется на незнакомых предметах: где кресло в углу спальни, где письменный стол и книжные полки? Быть может, это очередной сон с безумной планировкой помещения? Всё-таки когда вообще сон был схож с реальностью точь-в-точь? 

Цепляясь за надежду и мысли о сне, Брайн решается осмотреть окружающую его действительность в полной мере. Помещение было сродни складу из-за обилия коробок и покрытых плёнкой предметов, словно кто-то готовился к переезду. Устремляющиеся вверх стены были увешаны странными картинами — словно их купили на блошином рынке. Где-то в углу стоял обшарпанный дубовый шкаф, чьи дверцы даже не могли плотно закрыться из-за обилия вещей на полках. Неподалёку от шкафа был круглый столик, над которым висело треснувшее зеркало, но худшим во всём этом был стоящий в помещении смрад. Смесь сырости и плесени заполняла лёгкие; голова, что ещё даже не успела отойти от сна, готова была прильнуть к бетонному полу. Тревога, подступившая к горлу в первые секунды «пробуждения», наконец начала отступать, полностью убеждая собственное сознание в безопасности происходящего. Спустя пару секунд сидения на полу с губ даже срывается смешок: как вообще юноша мог подумать, что его… 

— Смотри, не успел проснуться, уже смеётся. Нравится своё новое положение? — чужой голос, словно ударивший по батарее гаечный ключ, постепенно заполнял за спиной своим звоном каждую клеточку юнца, что даже пошевелиться не мог. Тело, покрывшись мурашками, не имело возможности двинуться. Голова медленно поворачивалась в такт с телом на источник звука, встречаясь взглядом с тремя сидящими подле друг друга фигурами взрослых людей. Парень неожиданно даже для самого себя подскакивает с места, осматриваясь вокруг и всё так же цепляясь за надежду на нелепый сон. 

Но реальность с болью ударяет по голове, заставляя смотреть на помещение внимательнее: он не один, вместе с ним их семеро. Каждый, хватаясь за голову, пытается понять, где вообще находится, какого чёрта происходит и что вообще необходимо сделать. Самым шумным временным обитателем комнаты была женщина.  

Женщина, чьё надменное выражение лица навсегда останется в памяти в момент, когда весь мир юноши начал трескаться, прямо как зеркало на стене, появилась она. Оказалась на пороге с какими-то требованиями к матери, заявляла, что именно она законная хозяйка их дома, что именно она должна получить наследство, которое было прописано отцом в завещании до его казни. Сейчас же она не была такой смелой; напротив, та особенно театрально хваталась за сердце и волосы, так нещадно тянула их во все стороны, словно вот-вот вырвет огромные клочья без особых усилий. Её голос уже явно охрип из-за вечного крика, который, похоже, многим уже успел надоесть, но... почему они здесь? С какой целью всех этих людей заперли в одном помещении, почему это всё происходит? 

Напряжение смешивалось с пропитавшим стены смрадом; каждый человек в помещении был косвенно знаком друг с другом, каждый из них, кроме самого юного, знал самые страшные секреты друг друга и, возможно, где-то в глубине своих давно сгнивших сердец понимал, почему они здесь. Вероятно, кто-то желал задать подобный вопрос вслух, но этого не потребовалось, ведь тишина прервалась шипением старого радио, что было любезно поставлено на вязаную салфетку. Треск, ещё один, протяжное шипение и, наконец, голос. 

— Ну что же. Доброе утро, мои мышки! — задорный голос неизвестного тянет каждое слово, желая растянуть момент приветствия, что, по-видимому, был самым желанным событием за всю его жизнь. 

Да что происходит... 

Вопрос замирает в воздухе, каждый из присутствующих смотрит на другого в надежде увидеть хоть какой-то намёк на то, что это просто чья-то нелепая шутка. Достаточно наивное предположение в данной ситуации: кто вообще в здравом уме станет шутить подобным образом, учитывая все недавние события в городе? Предположение о розыгрыше рассыпается, как карточный домик, в тот момент, когда механический голос вновь даёт о себе знать. 

— Я очень долго ждал нашей встречи, вы просто не представляете, как приятно видеть вас всех здесь, в моём доме, — радость так и сочится сквозь круглые динамики, постепенно разрушая последние отголоски рассудка в людях, что, похоже, являлись его желанным развлечением. Ранее исходящие от женщины крики ныне сменились надрывающимися хрипами ужаса и возмущения; вновь та схватилась за собственную голову, крутя её из стороны в сторону, словно ребёнок играет с юлой. Взгляд её мечется, пытается найти для себя ориентир и находит, находит его в зелёных глазах юноши, которые следят за медленным искажением лица уже немолодой мадам. Губы её скривились в оскале, а уже давно впалые из-за частого употребления алкоголя глаза увеличились в размере, прямо как глаза оголодавшего пса при виде свежайшего мяса. 

— Ты... ТЫ! Это твоих рук дело, ты, щенок..! Конечно, кому как... ХАХ, мерзкому отродью нас здесь запереть! А ТЫ, ПОДЕЛЬНИК ЭТОГО НЕНОРМАЛЬНОГО, НЕМЕДЛЕННО ВЫПУСТИ НАС, ТЫ ХОТЬ ЗНАЕШЬ, КТО Я? — агрессивный монолог женщины постепенно набирал обороты; искажённый в крике рот и брызжущие сквозь зубы слюни периодически летели в лицо Брайна, который даже не мог что-то возразить, а когда пытался, встречался с хлёсткими ударами женских рук по спине. А когда тот не сопротивлялся, жертвой женского гнева стало радио, с которого послышался хохот. 

— О, Карен. Карен-Карен-Карен, нехорошо так общаться с хозяином дома. Я бы спустил тебе с рук оскорбления в мою сторону, но ты посмела ударить моего гостя, ц-ц, нехорошо. Я хотел дать вам шанс, а теперь... — шипение, скрывшее тяжёлый вдох, сменилось скрежетом, который зазвучал вовсе не из динамиков, нет, этот звук раздался с потолка, явно не неся за собой ничего положительного. 

— Как я и говорил, я хотел дать вам шанс, но теперь у вас есть всего семь минут для того, чтобы найти выход из этой комнаты. Правда, как вы могли заметить, на двери нет ручки и скважины; ключом к вашей свободе может быть всё что угодно. Спешу отметить, что если вы не успеете, то потолок просто сделает вас частью интерьера. У-да-чи. — Голос неизвестного пропал, оставляя вместо себя тиканье метронома — медленное, монотонное, бьющее по черепу. 

Очередная вспышка гнева Карэн не заставляет себя ждать, и всё так бы, наверное, и продолжалось, если бы один из присутствующих не вмешался. Грузный по телосложению мужчина ловко скрутил руки женщины за её спиной, периодически встряхивая ту, как тряпку, чтобы успокоилась побыстрее. Никому в этой ситуации истерия не поможет — он это точно знал, не зря на груди красовался полицейский жетон. 

— Либо ты заткнешься, Карэн, либо я лично размажу твою голову по стене. Всё это из-за тебя, дура! — злость мужчины была оправдана: кто знает, каким образом сложились бы обстоятельства, поступила бы женщина иначе? Без крика, без истерик, без угроз похитителю. Быть может, тогда их отпустили на волю? Но теперь глупо думать о том, что могло бы произойти, когда худшее уже случилось; нужно искать выход и как можно скорее. Время идёт и, кажется, темп метронома с каждой секундой ускоряется. 

Каждый из пленников начал действовать: кто-то переворачивал коробки, вываливая их содержимое в виде скомканных инструкций от медицинских препаратов и таких же пустых блистеров, толку от которых явно не было. Брайн, в свою очередь, не спешил бросаться на предметы с целью разорить их; нет, юноша внимательно всматривался в каждый предмет интерьера в надежде заметить какую-то подсказку или закономерность, что может помочь в нахождении пути на свободу. Взгляд цеплялся за каждую трещину в стене, за каждый несчастный клочок бумаги, сброшенный на пол; но имело ли это смысл? Предмет не должен быть слишком маленьким, по мнению Брайана, но и не должен быть настолько очевидным и большим, иначе подобная игра была ни к чему. 

Наконец, сдвинувшись с места, он решается подойти к ранее привлекшему его внимание дубовому шкафу. Как и ожидалось, стоило откинуть дверь в сторону, как большая часть содержимого полок повалилась ему под ноги. Каждая вещь была удостоена кратковременного внимания, проходя своеобразную оценку по критерию «подходящее»; все эти предметы были либо сломаны, либо нелепо сложены, словно наспех, и явно не несли в себе цели укрыться от всеобщего внимания. Юноша действовал осторожно, боясь навлечь на себя гнев похитителя, но при этом навлекая на себя гнев окружающих за свою нерасторопность. 

— Либо ускоряйся, либо не мешайся, пацан. Я не планирую тут подыхать из-за того, что ты бесполезен! — высказал своё недовольство долговязый и бледный мужлан, которого парень видел не так давно на похоронах собственной матери. Могильщик, который прямо сейчас сам был одной ногой в могиле — ироничное стечение обстоятельств. Всё их нахождение здесь — ирония; они все друг друга знают, все связаны с одной семьёй белыми нитями и теперь пожинают плоды. 

Брайн игнорирует чужие слова, продолжая действовать в своём неспешном темпе. Что-то подсказывало, кричало у него в подсознании, что предмет, который ему нужен, в этом дряхлом шкафу. Вещь за вещью летела на пол, приближая юношу к днищу мебели, где находится то, от чего всё тело парня вновь сковывается в немом ужасе, ведь его пальцы прямо сейчас сжимают книгу, которую он годами видел на собственной кухне — «Рецепты Анисы Брукс». Изящная подпись на обложке с болью отразилась в сердце, глаза невольно наполнились слезами из-за нахлынувших воспоминаний и теплых чувств: это книга матушки, книга, которая связывала их семью за обеденным столом тёплыми вечерами. 

Но каким образом она оказалась здесь? Он не помнит, чтобы она пропадала или чтобы у неё была копия — её банально не могло быть! Осмелившись открыть первую страницу, юноша встречается взглядом со странного рода запиской, написанной неизвестным ему почерком: «Поделись со мной его любимыми блюдами». Эта просьба явно принадлежала похитителю; она требовала... вырвать страницы из самой важной книги в его жизни? Нет, он не может этого сделать, это же неправильно, он не способен поступить подобным образом с наследием почившей любимой матери. Руки, что крепко сжимали книгу, сотрясались от собственных мыслей; сотрясались и в тот момент, когда по словам одного из мужчин в комнате в стене открылся небольшой люк, в который явно надо было что-то положить. 

Каждый пытался запихнуть то, что находил на полу, но стоило люку закрыться, как он вновь открывался пустым, требуя дать ему то, что он попросил, и, по-видимому, полицейский понял, у кого может быть то, что нужно. Стоило тому заметить метания Брайана, как тот в пару шагов оказался за его спиной, крепко сжимая плечо парнишки, что мог бы стать выпускником в этом году, если бы не его дорогой папенька. Видимо, мужчина решил сменить тактику; голос его звучал до боли спокойно, умоляя Брайана сделать то, что, видимо, привело его в состояние шока до такой степени, что это было заметно даже издалека. Парень сопротивляется, говорит, что может ошибаться, но, когда потолок оказался в паре сантиметров от их голов, он всё-таки сделал резкий взмах рукой. 

Первый, третий, шестой. Все любимые блюда отца, что он знал, оказывались вырваны с корнем из заветной книги, что совсем исхудала и почти развалилась. Как и его прошлое, прямо сейчас они отрывались от него вместе с листами этих несчастных рецептов, что с силой были засунуты в открытый люк, который тот с ненавистью захлопывает, приложив последние свои усилия в этот удар, и... больше люк не открывался. За спинами похищенных людей раздаётся новый звук — звук открывающегося замка, на который каждый из них побежал словно мотылёк, полетевший на свет, но в их случае свет был надеждой на свободу, которая, увы, не ждала их за открывшейся дверью. 

Один лишь Брайн остался стоять напротив проклятого люка, который забрал вместе с собой часть его жизни — жизни, в которой не было забот, лишь любящие родители, тепло домашнего уюта и безмятежность. А теперь? Теперь он смотрел на изуродованную книгу в своих руках и не мог поверить в то, что совершил это. Он помнил, как мать дорожила ей, помнил, как записывала рецепты на кухне под веселые мотивы радиоволн, как рассказывала ему о том, как важно ценить и беречь всё, что связывает человека с семьёй. Сердце болело, глаза саднило от подступающих слёз, которые парень спешно вытирал, не позволяя себе проронить ни одной на потеху похитителю. Нет, он ни за что не позволит тому это увидеть, он больше не позволит тому издеваться над наследием его матери; этот поступок заставил Брайана возненавидеть неизвестного ещё сильнее, чем в момент осознания похищения. 

Потолок уже был близок, и, похоже, полицейский, что сподвигнул мальчишку на подобный поступок, заметил его отсутствие в коридоре, возвращаясь за ним и буквально вылетев в последние секунды из комнаты. Потому, наконец вырвавшись за дверь и захлопнув её с особенной силой, выжившие услышали сотрясающий всё здание грохот соприкоснувшегося с полом потолка; похоже, это была не шутка, и они действительно могли стать частью этого интерьера. Каждый переводит дух, дыхание каждого сливается воедино, а когда всё заканчивается, многие, оперившись о стены, сползают на пол, не желая идти дальше, ведь кто знает, что их ждёт? 

Брайн стоял, боль всё ещё била в уши и не утихала, но гнев, накрывающий сознание, был сильнее: хотелось отомстить, отомстить во имя памяти последнего, кто придавал его жизни смысл. 

— Ты как, пацан? — вновь мягкий голос полицейского возвращает в реальность. Кажется, юноша забыл поблагодарить того за спасение, но сейчас ведь не поздно? 

— Я в порядке, спасибо вам за то, что вытащили оттуда, — махнув рукой в сторону злосчастной двери, парень, свалившись на пол, уперся обеими руками в собственные ноги. 

— Что нам делать дальше? Он ведь не оставит нас так просто? 

— Конечно нет, этот похититель наверняка псих, психи никогда не оставляют своих жертв в покое. Если бы Карэн держала язык за зубами, наверняка бы нашёлся другой повод прибить нас пораньше; он просто играет с нами, как и любой психованный... только бы достать его и, — сжав кулаки, капитан, судя по погонам, в гневе ударил одну из стен, желая увидеть на её месте лицо того, кто втянул их в это. 

— Я хочу, чтобы он поплатился за то, что сделал, как можно жёстче, — голос Брайана звучал неожиданно холодно, из-за чего даже сохранявший рассудок полицейский, словно что-то вспомнив, опешил. Голос пухлого мужчины дрогнул, он замялся на мгновение, отступив на шаг от мальца, но тот быстро взял себя в руки и, шумно выдохнув, положил руку парню на плечо, пытаясь поддержать. 

— Не переживай, разберемся. Главное — просто держаться вместе и не провоцировать похитителя, иначе опять что-то подобное произойдет или даже хуже. Ты, если что, зови меня Рудольф; похоже, теперь мы с тобой плывем в одной лодке и держим весла вдвоем, — наступает затишье, передышка перед продолжением ужасающего спектакля, главными актерами которого выступали они. Какой следующий шаг совершит ненормальный, с какой целью он вообще их похитил, что хочет доказать и какой будет следующий шаг? Все эти вопросы так или иначе всплывали в головах людей, что прямо сейчас пытались восстановить рассудок. 

И только неподалеку, где-то меж десятка стен коридоров, сидел человек, что и обрек этих несчастных на страдания в своем искусно созданном аду. Парень, не сильно старше самого Брайана, с нескрываемым восторгом смотрел прямо в один из десятка расположенных перед ним пузатых мониторов, на которых можно было рассмотреть всё в полной мере. Все усилия, приложенные для похищения, в его голове были оправданы: эти люди заслуживают здесь быть, каждый из них, кроме одного единственного, должен пережить такие муки, от которых, вероятнее всего, никогда не сможет оправиться. 

Откинувшись на спинку кресла, парень ловко подхватил двумя пальцами ножку бокала, наполненного алой жидкостью, что уже через мгновение расплывается по телу с непередаваемым теплом. В столь молодом возрасте нежелательно употреблять слишком много алкоголя, но в случае парня, которому еще не успело исполниться и двадцати одного года, это было единственным спасительным средством. Каждый день его голова разрывалась от воспоминаний давно минувших дней, от чувства боли, пульсирующего в каждом оставшемся на теле шраме, заставляя стонать и молить о пощаде всплывающие перед глазами кошмары. И только это обжигающее, до боли чувство возвращает его в реальность, заставляя призраков прошлого сгинуть в этой алой жидкости, которая вновь и вновь наполняет бокал. 

К счастью, чувство опьянения и похмелья его не коснулось. Да, топить боль в алкоголе действительно было его спасительным билетом, но всё же знать меру в подобном деле необходимо, иначе все его планы, которые он с таким трепетом расписывал, нарушатся. 

— Как же раздражает... — любуясь картиной «отцовской» заботы полицейского по отношению к Брайану, обладатель небесно-голубых глаз готов был швырнуть этот несчастный бокал прямо в один из мониторов. Злость пульсировала во всём теле. Как хотелось разрушить эту идиллию и размазать тело полицейского по стене, как хотелось размозжить его череп прямо на глазах у Брайана, заставляя того забиться в угол и... Нет, нужно держать себя в руках. Секунда, две — и на лице расплылась хищная улыбка. Раз уж его жертвы решили держаться друг друга, нужно сделать так, чтобы момент «разрыва» стал как можно больнее, до такой степени, чтобы захотелось вернуться в самую первую комнату и в действительности стать частью её интерьера. 

— Придётся потрудиться на славу, да, Вильям? — задав самому себе риторический вопрос, Вильям, покинув своё место отдыха, навис над рабочим столом, готовясь продолжить своё шоу, ведь впереди приготовлено слишком много интересного, чтобы вот так просто оставлять их наедине надолго. Набрав в лёгкие побольше воздуха и быстро пробежавшись пальцами по всем необходимым кнопкам, маэстро вновь возвращается в эфир. 

— Ну-ну, устали, бедные мои? Не волнуйтесь, впереди вас ждёт отдых, иначе мы не сможем продолжить нашу игру, а я не хочу терять вас слишком рано. Идите, идите, мои милые, голодные мышата! — стоило последней фразе отгреметь в ушах жертв, как послышался щелчок открывающегося неподалёку замка, к которому нехотя, но и без особого выбора побрели уставшие тела. 

За дверью скрывалась столовая, не особо большая, но всё же достаточно уютная, выполненная в старомодном стиле, из-за чего моментами могло показаться, что от мебели пахнет пылью, но вместо этого в воздухе парил аромат свежесваренного супа, который заботливо был разлит по пиалам, расставленным на столе. Каждый стульчик подле вытянутого стола был с кожаным красным сиденьем, на которое многие поспешили усесться, наконец чувствуя хоть какой-то покой. В свою очередь Брайн, державшийся ближе к Рудольфу, предпочёл посторониться от странного рода приготовленного банкета; это выглядело слишком подозрительно и несуразно, особенно после того, что им пришлось пережить. Неужели они действительно думали, что маньяк, псих, похитивший их, решит вот так просто устроить им мирный вечер при свечах? Что-то определённо было не так; тут даже не нужно быть детективом, достаточно обладать разумом и уметь им пользоваться. 

Только вот пожилой могильщик всё-таки предпочёл отключить свой разум, без раздумий накидываясь на пищу, которую, по ощущениям, не видел на протяжении месяца. Мерзко сюрпая и с огромным удовольствием чавкая на всё помещение, мужчина даже не замечал, как на него с отвращением смотрят окружающие его люди, словно на зверя в зоопарке, которому кинули очередной ушат помоев. Перед глазами был не мужчина пожилых лет в изрядно потрёпанном пальто с дырявыми из-за частой работы перчатками, нет, перед глазами была настоящая свинья, которая даже не думала о последствиях такого беспечного поведения. 

И тут вновь послышалось шипение радио...