Часть 13
Новый год пронёсся как снежный вихрь, и у них получилось поймать его за хвост. Два домика рядом, запах хвои и мангал, мерцание гирлянд — и целая неделя, где не было места никаким дедлайнам, кроме тех, что сами себе ставили: «ещё одна горка», «ещё один круг по озеру», «ещё одна баня».
Утром они выскальзывали из одеял, садились за стол с родными Адель и смеялись над тем, как мало места в доме занимает разгорячённая радость. На санках они превращались в двух упрямых детей: крик, ветер в лицах, снег в щелях воротников, и тот самый хохот, который отогревал лучше любого пледа. На катке время теряло смысл — они держались за руки, учились доверять шагам друг друга, когда лёд под ногами шипел и отражал их дыхание лентящимися белыми нитями.
Баня стала их маленьким ритуалом очищения и протеста против холода: жар, шёпот веников, пружинистый пар, а потом — бросок в сугроб, который сопровождался диким хохотом и тем самым щемящим ощущением жизни в теле. После таких нырков им казалось, что мир стал чище, а страхи — меньше по размеру. Они возвращались в дом, потные и румяные, и по-кроткому, как при своей тайной победе, обменивались поцелуями, чтобы дальше греться друг от друга.
Вечера были про другие ритуалы: они гуляли по обледенелым дорожкам, обмениваясь историями, мечтами и странными планами, потом заходили внутрь, распаковывали термос с горячим какао и устраивались вплотную на диване. Какао обжигало губы, а руки сами находили друг друга под пледом — прикосновения становились длиннее, спокойнее, как будто все прежние обиды и страхи просто растаяли вместе со снегом. Поцелуи теперь были частью быта: не громкие фанфары, а мягкие знаки заботы — перед сном, по утрам, в середине ночи, когда кто‑то просыпался от мороза и тянулся за теплом.
Проект тоже жил своей жизнью: между смехами и катаниями они находили минуты для правок, обсуждали слайды на кухонном столе, где теперь стояла ваза с подснежниками, принесёнными вместе с весной в душе. Работа шла плавно: кажется, что всё, что они привносили в материал — и аналитика, и эстетика, — теперь было окрашено их совместным теплом.
И главное — семья приняла это тепло. Родные Адель и мама Вики смотрели на них с каким‑то тихим умилением, будто видели, как две сплетённые жизни медленно превращаются в одно большое «мы». В такие моменты казалось, что никакие расстояния и никакие документы не страшны: у них было друг друга, и этого было достаточно, чтобы верить в будущее.
Вечера тянулись медленно и уютно: ноутбуки, лампа, два стакана с остывшим какао и бесконечные отговорки «ещё пятнадцать минут и всё». Они отлучались друг от друга только по необходимости — за печенькой, за правкой в слайде, за очередной кружкой чая — и каждый раз возвращались, будто к месту, которое ждало их обоих.
Иногда, в моменты тишины между строчками и мемами, одна мысль возвращалась вновь и вновь, как заедавшая пластинка: они были вместе, но ничьими официально не были. Никто из них не говорил об этом прямо, но взгляд, с которым Адель подбирала слова, и тот, соображающий холодок в голосе Вики, выдавали тревогу.
***
Однажды поздним вечером, когда проект был почти готов, а за окном появлялись новые сугробы, Адель закрыла ноутбук и повернулась к Вике.
— Слушай, а как ты вообще представляешь... нас? — спросила она тихо, словно боялась, что вопрос расколется на миллион кусочков и разлетится по комнате.
Вика задержалась, как будто перетряхивала внутри набор ответов — практичный, осторожный, смешанный с каким‑то детским страхом сделать больно. Потом пожала плечами и села поближе, так что их колени пересеклись.
— Как... мы? — переспросила она. — Я не очень люблю ярлыки. Но я знаю одно: когда холодно, я иду к тебе. Когда что‑то ломается, я звоню тебе первой. Это тебе не помощь по делу — это... дом.
Адель улыбнулась, но в глазах оставался вопрос.
— Дом — это прекрасно, — сказала она, — но дом может быть записан в бумажках? Или хотя бы сказан вслух? Мне иногда кажется, что, как только кто‑то спросит «а кто она тебе?», я запнусь и промолчу. А это глупо. Мы же не просто «в процессе».
Вика вздохнула и потянулась, провела пальцами по вьющимся прядям у виска Адель, как по нотному листу, и ответила ровно и честно:
— Мне кажется, нам не обязательно клеить ярлыки, чтобы быть «мы». Но если для тебя важно услышать слово — я скажу. Я... хочу быть с тобой. Не «пока удобно», не «если получится», а просто — хочу. И я готова, чтобы ты знала это не по делам и не по ночным сообщениям, а чтоб мы могли сказать это вслух.
Адель почувствовала, как будто кто‑то снял слой льда с её сердца. Но в ней жила и другая часть — та, что привыкла выживать логикой, расписаниями и планами.
— А мне важно, чтобы это было не просто красиво сказано, — призналась она. — Я боюсь, что слова будут как раньше — красивые, а потом исчезнут. Я хочу... чтобы это было честно и чтобы планы на будущее были вместе. Ты по‑прежнему хочешь Флориду? Я хочу с тобой туда. Но мне важно, чтобы мы шли вместе, а не по очереди.
Вика кивнула, её взгляд стал мягким и решительным одновременно.
— Я хочу Флориду. Но не одна. Я хочу, чтобы мы готовились вместе: документы, тесты, всё это бюрократическое дерьмо — вместе. Я не обещаю, что будет легко, но обещаю — не уйду в молчание снова. И если ты хочешь, чтобы мы это официально назвали... давай назовём. «Мы». Это будет наше слово.
Адель глубоко вдохнула. Слово «мы» прозвучало в комнате не как теория, а как практический договор: без печатей, но с обязательствами. Она смягчилась, и в её улыбке заиграла привычная дерзость.
— Ладно. Тогда подписание контракта: ты готова вставать со мной в 7 утра и пить мой ужасный кофе в течении подготовки к TOEFL? — провоцирующе спросила она.
— Я готова, — ответила Вика и уже почти без шутки добавила: — Но если твой кофе будет убивать меня медленно, я буду отомщаться объёмом поцелуев.
Они рассмеялись — первый настоящий, лёгкий смех за несколько дней — и будто исполнили какое‑то неписаное обещание. Руки снова переплелись, и это прикосновение было уже не только нежностью: оно было планом и согласием идти вместе.
Проект подождёт полчаса. Они остались в этой комнате, где «мы» стало больше, чем просто место в их разговорах. Ночью, пока город спал под снежным покровом, две точки на карте — «ты» и «я» — соединились линией, которую обе были готовы пройти.
***
Ночь была такая прозрачная, что казалось — можно прочесть мысли по легкому парам над дыханием. Вика спала рядом, ровно и тихо, как будто никогда не ломала ничьих надежд. Её рука обняла талию Адель; пальцы медленно шли вверх‑вниз, словно вымеряя ритм, в который можно встроиться. В этот ритм было легко лечь — но в голове Адель снова и снова возникал один крикливый вопрос: а что мы на самом деле?
Сначала она просто лежала и слушала — звук вдоха‑выдоха, приглушенное похрапивание, щелчок батареи. Потом тревога подкралась, как холодный песок под ногами: «Мы, но не она моя. Мы, но не имя. Мы, но без ярлыка». Всё это было нелепо и больно одновременно. В голове мелькали картинки: они вместе, но формально — никто. Интрижка, думала она, и смеялась сквозь горло — какая, к черту, интрижка, если ты готов броситься в сугроб ради нее, если ты отдаешь свои пионы и оплачиваешь больницы?
Она пыталась спать, но мысли крутили колесо. В какой‑то момент она аккуратно повернулась лицом к Вике, так, чтобы их щёки едва касались. Сердце колотилось. Хватит ли одного «мы», чтобы не болеть по ночам?
— Вика, — шепнула она, прежде чем успела передумать. Голос вышел сухой и маленький. — Ты меня слышишь?
Вика толком не проснулась, но руку с талию не отдернула. Её голос, сонный и хрипловатый, ответил через секунду:
— Слышу.
Адель глубоко вдохнула и, не обманывая себя, выдавила вопрос прямо, как таблетку:
— Скажи мне честно. Мы — это что для тебя? Ты... ты моя девушка? Или мы — это просто «мы», которые можно убрать в карман, если что-то станет тяжело?
В комнате повисла пятиминутная тишина. Вика всерьёз проснулась. Она перевернулась так, чтобы их лица оказались совсем рядом, и посмотрела в глаза, где отражались лампочка и мороз с улицы.
— Я понимаю, почему ты спрашиваешь, — начала она медленно, будто взвешивая каждое слово. — Я знаю, что звучит дико — после всего этого «мы» может показаться слабым. Но проблема не в словах. Я просто боюсь, что слово сделает это официальным, и тогда я вдруг почувствую, что подводить нельзя — и что я могу только утянуть тебя за собой, если что-то пойдет не так. Я трусила. Я думала, что, уйдя, не повешу на тебя свой груз. И я ошиблась до ужаса.
Её голос трясся, но глаза были прозрачны и честны. Она поднесла губы к уху Адель и прошептала:
— Но если для тебя важно слово — я скажу его. Да. Я твоя девушка. Я хочу быть твоей. Без «наверное» и без «возможно». Я хочу, чтобы ты могла называть меня так, и чтобы это значило, что мы вдвоём.
Это признание было не громким фейерверком; это было тихое, почти интимное заявление, сказанное в полуночной тишине. Оно звучало как вручение ключа: не к бумаге, не к статусу в телефоне, а к сердцу.
Адель почувствовала, как лед внутри наконец треснул и хрустнул. Горло сжалось — не от сомнений, а от усталого счастья. Её глаза наполнились слезами, но на этот раз это были не слёзы паники, а облегчения.
Она улыбнулась так, как улыбались в детстве, когда мама говорила, что всё будет хорошо. Подняла руку и провела пальцами по щеке Вики.
— Я... мне нужно было это услышать так же, как и кофе в семь утра, — прошептала она. — Я хочу, чтоб ты была моей. Но не потому что я захочу тебя удержать. Потому что я хочу идти с тобой. В горе и в радости. В универе и в очередях. В Флориду и обратно.
Вика рассмеялась — тихо и немного шутливо, и это был звук, который возвращал дом.
— Тогда договорились, — сказала она, и её губы коснулись лба Адель. — Ты — моя, я — твоя. И завтра мы встаём в семь, пьём твой чудовищный кофе и проверяем формы на TOEFL. А если что-то порвётся — будем чинить вдвоём.
Они не подписали никаких бумаг и не повесили табличку на дверь. Не было громких признаний в соцсетях и ни одного поста «official». Зато было тепло, реальное, плотное и мягкое, как одеяло на холодной ночи. Это было слово, сказанное вслух, и обещание, которое пахло вишней и кровью бинтов, и от которого в груди у Адель вдруг стало легко.
Она обвила Вику ногами, прижалась носом к шее и прошептала:
— Ладно, твоя — значит твоя. Но предупреждаю: за кофе и документы ты будешь платить поцелуями.
— Справедливо, — ответила Вика и поцеловала её — мягко, по‑деловому и по‑домашнему.
В темноте, под стуком батареи и редким лаем Каспера, слово «мы» наконец обрело форму. Не как ярлык, не как страховка — а как выбор. И этого выбора оказалось достаточно, чтобы уснуть.
И после этого они продолжили готовиться к проекту с каким‑то новым, почти праздным азартом. Вика всё так же сидела за ноутом, поправляя слайды, а Адель — то склонившись над текстом, то отвлекаясь — постоянно кидалась на неё с поцелуями: в макушку, в уголок рта, в нос, в ладонь — столько, что это уже стало привычкой и мелким ритуалом дня. Поцелуи казались непрошенными подарками: лёгкие, игривые, иногда дерзкие, иногда такой мягкости, что казалось, сердце Вики вот‑вот расплавится. Она порой подпрыгивала от неожиданности, но тут же смягчалась улыбкой, позволяя теребить себя за кольца или прятаться в кудри.
Они жили плотными бытовыми жестами: вечер за ноутбуками превращался в уютный театр — лампа бросала тёплый круг света, на столе стояли кружки с остывающим какао, где‑то под пледом ворчал Каспер. Когда глаза Адель начинали смыкаться, она не старалась улизнуть — наоборот, притягивала Вику поближе и засыпала прямо на ней, как ребёнок, который наконец нашёл безопасное место. Её дыхание становилось ровным, губы расслаблялись в полусонной улыбке, и в этих маленьких признаках покоя Вика видела всё: и усталость, и доверие, и то, что ей можно не бояться.
Вика делала всё бережно и без суеты: выключала звук ноутбука, аккуратно закрывала крышку, прятала рабочие файлы, как будто не хотела тревожить мир, который только что выстроили. Она расправляла плед, поправляла подушку, тихо убирала чашки, а затем осторожно перекладывала Адель на кровать, будто обращалась с хрупкой скульптурой — но в её руках не было страха, была уверенность. Поцелуй в макушку, тёплое ладонное поглаживание по спине и шёпот на ухо: «Спи, я рядом» — и в этих словах было столько заботы, что они весили больше любых обещаний.
Адель сквозь сон улыбалась по‑особенному: губы чуть подрагивали, ресницы дрожали, и уже наутро Вика знала, что сделала всё правильно. Иногда, просыпаясь, она ловила на себе взгляд спящего партнёра и видела в нём благодарность и лёгкую шалость: «Ты меняешь меня», — казалось, говорила эта улыбка. В такие минуты флирт превращался в домашнюю магию: они договаривались о будущем между поцелуями и подмигиваниями, и даже самые занудные рабочие правки теряли свою тяжесть, потому что рядом было плечо, ладонь и тысяча самых обычных, но бесценных поцелуев в день.
***
На улице вовсю звенел долгожданный март. Зима неохотно сдавала свои позиции, питерские крыши вовсю плакали звонкой капелью, а воздух наконец-то пах весной, сыростью и скорыми переменами.
До долгожданной защиты английского проекта оставались считанные дни, и девочки буквально поселились в репетиторском центре. Елизавета Дмитриевна, видя их сумасшедший настрой и горящие глаза, только понимающе улыбалась и даже оставила им ключи от кабинета. Девушкам это безумно нравилось: заваривать чай на крошечной местной кухоньке в два часа ночи, спать на уютном офисном диванчике, тесно прижавшись друг к другу под одним пледом, и чувствовать себя абсолютно счастливыми в этом полумраке.
Поздним вечером, когда Елизавета ушла домой, оставив их одних караулить кабинет, Адель лениво потянулась, закрыла ноутбук и переползла со своего стула прямо к Вике на колени. Она устроилась поудобнее, утыкаясь носом в Викино плечо и сонно щурясь от теплого света настольной лампы.
— Николаева, если мы проведём здесь ещё хотя бы одну ночь, Елизавета начнёт брать с нас плату за аренду помещения, — тихо пробормотала Адель, лениво перебирая пальцами край Викиной домашней толстовки.
Вика тихо, бархатно рассмеялась. Её тонкие пальцы в серебряных кольцах ласково зарылись в пушистые кудри Адель, медленно массируя кожу головы и заставляя кудрявую довольно зажмуриться, как кошка.
— Ну и пусть берет, — шепнула Вика, целуя Адель в висок, а затем в мягкую макушку. — Зато здесь тепло, тихо, никто не мешает и моя любимая Шайбакова всегда под боком. Тебе не кажется, что у нас получается идеальное свидание длиной в неделю?
— Идеальное свидание среди стопок распечаток по английской грамматике и недоделанных слайдов? — Адель приподняла голову, лукаво улыбаясь своими разноцветными глазами. Она легонько щелкнула Вику по носу. — Ты неисправима, Николаева. Где та ледяная королева, которую я встретила в сентябре?
— Сгорела, — просто и очень искренне ответила Вика, глядя на неё с такой нескрываемой нежностью, что у Адель перехватило дыхание. — Сгорела от одного твоего взгляда.
Вика перехватила руку Адель, осторожно переплетая их пальцы. Она мягко провела большим пальцем по её костяшкам. Раны давно зажили, оставив лишь едва заметные, бледные следы, но Вика до сих пор касалась этих мест с особым, трепетным благоговением, словно безмолвно просила прощения за прошлые глупости.
— Слушай... а ведь мы правда это сделаем, — тихо сказала Адель, прижимаясь щекой к Викиной груди и слушая ровный, успокаивающий стук её сердца. — Защитим проект. И выиграем этот чертов грант.
— Конечно выиграем, — Вика уткнулась подбородком в её пушистые волосы, крепче обнимая за талию. — Мы столько прошли ради этого. Точнее... ты заставила меня пройти через это и не дать мне всё сломать. Спасибо тебе, Аделька.
Адель приподнялась, заглядывая ей в глаза, и на её губах расплылась та самая теплая, искренняя улыбка, которая когда-то растопила весь викиных лед.
— Не за что, Николаева. Просто знай, что во Флориду я без тебя не полечу. Мне там некому будет портить нервы своими глупыми шуточками.
— Я и не сомневалась, — Вика ласково улыбнулась и, не выдержав этой невыносимо милой картины, потянулась вперед, вовлекая Адель в медленный, безумно нежный поцелуй, стирающий всю мартовскую прохладу и усталость последних дней.
***
До защиты оставалось всего два дня. Комната Вики превратилась в филиал штаба предвыборной кампании: на полу лежали два полуоткрытых чемодана, повсюду были разбросаны вещи, распечатанные тезисы презентации на английском, маркеры и стикеры. Воздух в комнате буквально вибрировал от сладкого, но удушающего напряжения. До поезда в Москву оставались считанные часы.
Вика мерила комнату шагами, нервно прокручивая кольца на пальцах. Её лицо было бледным, а в янтарных глазах горела лихорадочная сосредоточенность. Она без умолку повторяла свою часть спича, но от волнения язык то и дело заплетался на сложных терминах.
— Due to the psychological impact of visual aesthetics... — Вика запнулась, шумно выдыхая сквозь зубы, и раздраженно сжала кулаки. — Черт, опять не то. Я завалю вступление, Адель. Я просто забуду все слова, как только выйду к комиссии.
На кону стояло слишком много: её будущее, Флорида, надежды родителей и все те бессонные ночи, что они провели за этим столом.
Адель сидела прямо на полу между чемоданами, аккуратно сворачивая Викины строгие блузки вперемешку со своими яркими толстовками. Этот контраст их вещей, лежащих в одной дорожной сумке, выглядел безумно интимно. Услышав панику в голосе своей девушки, Адель подняла на неё свои разноцветные глаза — карий и голубой. В них тоже читалось волнение, но любовь и упрямая вера в Вику перевешивали любой страх.
Адель плавно поднялась на ноги, подошла к шагающей из угла в угол Вике и преградила ей путь, мягко, но уверенно обнимая за талию.
— Николаева, выдохни, — тихо, с обволакивающей нежностью попросила она.
Вика замерла. Её плечи опустились, и она буквально рухнула вперед, утыкаясь лицом в изгиб шеи Адель. Её руки судорожно сжались на лопатках кудрявой.
— Я боюсь, — едва слышно призналась Вика. Для гордой «железной леди» это признание стоило дорогого. — Боюсь всё испортить в последний момент.
— Посмотри на меня, — Адель чуть отстранилась, бережно беря лицо Вики в свои ладони. Кончики её пальцев ласково очертили напряженные скулы. — Ты знаешь этот проект наизусть. Ты можешь рассказать его даже во сне. Мы летим в Москву побеждать, слышишь? Вместе. Я буду стоять рядом и держать тебя за руку под трибуной.
Вика всматривалась в её лицо, ловя каждую крупицу этой безумной уверенности.
— Обещаешь? — прошептала она.
— Обещаю, — ответила Адель и, не давая Вике снова уйти в свои тревожные мысли, приникла к её губам.
Поцелуй получился напряженным, но невероятно глубоким и чувственным. В нем смешались вкус мятного успокоительного, горячее мартовское солнце за окном и томящее, сводящее с ума ожидание победы. Адель целовала её медленно, успокаивая бешено бьющийся пульс Вики, пока та запускала пальцы в её пушистые кудри, полностью растворяясь в этом моменте. Вся паника, все дедлайны и страхи отступили на задний план. Были только они.
Когда они наконец отстранились друг от друга, тяжело дыша, Вика слабо улыбнулась. Её взгляд прояснился, а на щеках выступил здоровый румянец.
— Ну что, оратор, чемоданы сами себя не соберут, — подмигнула Адель, легонько шлепнув Вику по бедру. — Давай докладывай свои учебники, и поехали на вокзал. Москва ждет.
Вика кивнула, чувствуя, как внутри разгорается новое, сильное чувство предвкушения. С Шайбаковой под боком ей больше не было страшно.
Чемоданы лопались по швам, а из портативной колонки на всю комнату хрипел надрывный вокал Максима Тесли из «Щенков», сменяясь резкими, до боли знакомыми гитарными переборами Нойза. Эта музыка давно стала их личным гимном — рваная, честная, немного сумасшедшая, как и они сами.
Под строчки «Выдыхай» они бросали в сумки вещи: Вика педантично складывала строгие рубашки и распечатанные тезисы на английском, а Адель, напевая под нос, буквально закидывала сверху свои безразмерные худи и джинсы. В какой-то момент, когда заиграла «Мне нужна ты» от «Щенков» — песня, под которую они когда-то дико ревновали друг друга в клубе, — Адель не выдержала. Она бросила очередной свитер, ухватила Вику за талию и заставила её покачиваться в такт грязному гитарному ритму прямо посреди заваленной вещами комнаты.
Вика сначала попыталась сделать серьезное лицо, но сдалась. Она обняла Адель за шею, её серебряные кольца запутались в пушистых кудрях, а тоннели в ушах тихо звякнули, когда она прижалась губами к виску своей девушки. Страх перед защитой отступал, растворяясь в этой нелепой, безумно счастливой домашней суете.
***
Вечерний Московский вокзал встретил их огнями, шумом толпы и запахом мокрого асфальта. Огромная, величественная надпись «ГОРОД-ГЕРОЙ ЛЕНИНГРАД» на фасаде здания светилась на фоне темного питерского неба, словно провожая их в самый важный путь. На перроне у уходящих поездов дышал сырой питерский туман, смешиваясь с предвкушением чего-то грандиозного.
Провожать их приехали все. Это была шумная, странная, но такая теплая компания.
Елизавета Дмитриевна стояла чуть в стороне, поправляя пальто. На её лице читалась профессиональная гордость, смешанная с чисто человеческой нежностью к двум своим лучшим ученицам.
— Так, девочки, — Елизавета подошла ближе и положила руки им на плечи. — Никакой паники в Москве. Вы вылизали этот проект до идеала. Вика, твой академический английский уложит комиссию на лопатки. Адель, твоя харизма добьет выживших. Я в вас верю. Слышите?
— Спасибо, Елизавета Дмитриевна, — тихо сказала Вика, и в её янтарных глазах отразилась глубокая благодарность. — Без вас мы бы... я бы точно здесь не стояла.
— Перестань, Николаева. Вы всё сделали сами, — преподавательница мягко улыбнулась.
Рядом стояли родители Вики. Её мама, которая еще недавно переживала за семейный кризис с бабушкой, сейчас выглядела уставшей, но невероятно счастливой. Она подошла к Адель и крепко, по-матерински обняла её.
— Аделька, спасибо тебе, — прошептала она ей на ухо, косясь на Вику. — За то, что вернула нам нашу девочку. И за всё, что ты сделала для нашей семьи. Удачи вам в Москве. Мы будем держать кулачки.
— Всё будет хорошо, Ирина Сергеевна, — Адель тепло улыбнулась, её карий и голубой глаза блестели от подступающих слез. — Мы привезем этот грант, обещаю.
Папа Вики, обычно строгий и немногословный, подошел к дочери, поправил воротник её куртки и негромко произнес:
— Горжусь тобой, Вик. Ничего не бойся. Ты у меня сильная.
Родители Адель, современные и активные, тоже не сдерживали эмоций. Мама Адель, поправляя дочке шарф, то и дело поглядывала на Вику с обожанием.
— Вика, если эта кудрявая катастрофа начнет капризничать в поезде или забудет текст от волнения — сразу звони мне, я разрешаю её отругать, — рассмеялась она.
— А если серьезно — порвите их там всех. Вы потрясающие.
Объявили посадку на поезд до Москвы. Железный состав тихо зашипел, выпуская пар на холодные рельсы. Предвкушение поездки, взрослой жизни и общего будущего ударило в голову чистым адреналином.
Девушки переглянулись. Под шумок прощаний и родительских напутствий Вика незаметно переплела свои пальцы в кольцах с пальцами Адель, крепко сжимая её ладонь. Они стояли на перроне Московского вокзала, готовые сделать этот шаг. Вдвоем. Без страха и без побегов.
Двери купе СВ закрылись с мягким, глухим щелчком, отрезая девушек от шумного коридора поезда. Вика замерла на пороге, удивленно оглядывая небольшое, но безупречно чистое и роскошное пространство. Мягкие бархатные диваны, зеркала во весь рост, аккуратный столик со стеклянными стаканами в подстаканниках, индивидуальные светильники и даже дорожные наборы в красивых упаковках.
Вика, которая за всю жизнь ездила в поездах от силы пару раз, да и то в душных плацкартах или старых купе, сейчас чувствовала себя немного не в своей тарелке. Она осторожно поставила свой чемодан.
— Адель... тут что, даже тапочки индивидуальные есть? — Вика повернулась к девушке, её янтарные глаза округлились от искреннего удивления. — И раковина под столиком? Это вообще законно?
Адель тихонько рассмеялась, затаскивая свой чемодан и пиная его ногой под нижнюю полку. Её разноцветные глаза — карий и голубой — весело блеснули в мягком свете купейных ламп. Она подошла к Вике со спины, обвивая руками её талию и утыкаясь подбородком в плечо, совсем рядом с выбритым виском.
— Добро пожаловать в красивую жизнь, Николаева, — прошептала Адель, слегка прикусив мочку её уха, отчего Вика сладко вздрогнула, а её тоннели тихонько звякнули. — Привыкай. В Америке нам тоже придется летать с комфортом. Мой папа настоял на СВ, сказал, что перед защитой вы должны выспаться как королевы. Так что расслабься и получай удовольствие.
— Твой папа сумасшедший, — смущенно улыбнулась Вика, но расслабилась, накрывая ладони Адель своими руками, усыпанными серебряными кольцами. — Но мне нравится.
***
Чуть позже, когда поезд уже набрал ход, мерно постукивая колесами на стыках рельсов, они решили сходить в вагон-ресторан. Пробираться сквозь шатающиеся вагоны было тем еще приключением. Вика шла впереди, придерживая Адель за руку, её кольца тихо звякали, задевая металлические поручни на переходах.
В вагоне-ресторане царил полумрак, горели уютные настольные лампы с абажурами, а за окном стремительно проносился темнеющий пригород. Девушки уселись друг напротив друга у большого окна. Они заказали легкий ужин и горячий чай.
Адель подперла подбородок ладонями, не отрывая взгляда от Вики. В теплом желтом свете лампы лицо Николаевой казалось особенно красивым, точеным: острые скулы, аккуратный нос, темные волосы, чуть растрепавшиеся от дороги.
— Николаева, ты когда молчишь и смотришь в окно с таким серьезным видом, похожа на какую-то загадочную актрису из французского нуара, — не удержалась от подколки Адель, лукаво улыбаясь.
— Опять ты за свое, Шайбакова, — Вика перевела на неё взгляд, и её губы тронула мягкая улыбка. — Я просто думаю о завтрашнем дне. Пытаюсь структурировать в голове ответы на возможные вопросы комиссии.
— Эй, — Адель протянула руку через столик и накрыла ладонь Вики своей, нежно поглаживая пальцы. — Никакой учебы в вагоне-ресторане. Посмотри лучше туда.
Она кивнула на окно. Поезд как раз проезжал открытый участок, и над заснеженными мартовскими полями догорал невероятный, безумный закат. Небо окрасилось в глубокие оттенки фиолетового, розового и золотого. Этот свет отражался в глазах Адель, делая её карий глаз почти янтарным, а голубой — льдисто-синим.
— Безумно красиво, — тихо сказала Вика, но смотрела она вовсе не на закат, а на Адель.
— Да, — согласилась та, поймав её взгляд и нежно сжав пальцы в кольцах. — Очень красиво.
***
Ближе к полуночи они вернулись в свое купе. Проводник уже расстелил им постели. В СВ полки были широкими и мягкими, но девушки, даже не сговариваясь, улеглись на одну — нижнюю, прижавшись друг к другу так тесно, как только могли.
В купе горел только слабый синий ночник. За окном проносились редкие огоньки подмосковных станций.
Вика лежала на спине, глядя в потолок, а её сердце снова начало ускорять ритм от подступающей ночной тревоги. Адель почувствовала это сразу. Она перевернулась на бок, закинула ногу на бедро Вики и уткнулась носом в её шею, нежно поглаживая ладонью её живот.
— Вик, ты опять гоняешь мысли, — тихо пробормотала Адель в темноту. — Прекрати. Слышишь, как сердце колотится?
— А вдруг я всё-таки забуду вступление? — шепотом призналась Вика, поворачивая к ней голову. В темноте её глаза казались огромными и беззащитными. — Вдруг я подведу тебя? Твою семью, Елизавету...
— Посмотри на меня, — Адель приподнялась на локте, заглядывая ей в лицо. Она мягко убрала темную прядь волос с Викиного лба. — Ты не можешь меня подвести. Даже если ты выйдешь туда и просто будешь молчать все двадцать минут — я всё равно буду гордиться тобой. Потому что ты — лучшее, что случилось со мной в этой жизни. Мы — команда, Николаева. Если ты забудешь слово, я его продолжу. Если я упаду — ты меня поднимешь. Поняла?
Вика всматривалась в эти разноцветные глаза, в которых сейчас было столько безусловной любви и веры, что все её страхи просто рассыпались в прах.
— Поняла, — прошептала Вика.
Она притянула Адель за шею к себе и поцеловала — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю свою нежность и благодарность. Адель ответила с той же лаской, запуская пальцы в её волосы, успокаивая и убаюкивая. Этот поцелуй пах мятой, дорогой и их общим, осязаемым будущим.
— Спи, моя хорошая, — прошептала Адель прямо в её губы, когда они наконец отстранились. — Завтра мы заберем этот грант.
Вика закрыла глаза, крепче прижимая кудрявую девушку к себе. Под мерный стук колес поезда, уносящего их навстречу новой жизни, она впервые за долгое время заснула с абсолютным ощущением того, что она на своем месте. И больше ничего не боялась.
Глубокой ночью, когда поезд мерно покачивался на рельсах, убаюкивая сонных пассажиров, Адель аккуратно приоткрыла глаза. В купе было тесновато: полка в СВ хоть и была шире обычной, но спать вдвоём, практически не шевелясь, было тяжело. К тому же Адель безумно хотела, чтобы её девочка перед важнейшим днём выспалась как следует, без затекших плеч и неудобных поз.
Она осторожно, стараясь даже не дышать, начала выпутываться из тёплого одеяла. Нащупав ногами пол, Адель медленно потянулась к противоположной полке.
Но стоило теплу исчезнуть, как Вика сонно завозилась. Её рука в серебряных кольцах вслепую пошарила по пустой простыне и мгновенно, мертвой хваткой вцепилась в край Аделиной футболки.
— Ты куда?.. — сонно, хрипло пробормотала Вика, приоткрывая янтарные глаза. В темноте купе её лицо выглядело таким беззащитным и домашним, что у Адель сжалось сердце.
— Тихо, маленькая, спи, — шёпотом ответила Адель, гладя её по взъерошенным тёмным волосам. — Я на соседнюю лягу, чтобы тебе просторно было. А то не выспишься совсем, затечешь вся.
Вика нахмурилась и упрямо потянула Адель назад за край футболки, заставляя ту снова опуститься на матрас.
— Не надо... — тихо, почти жалобно попросила она, утыкаясь лбом в плечо Адель. Её ладонь скользнула под футболку, согреваясь о теплую кожу на талии кудрявой. — Мне без тебя холодно. Пожалуйста, останься. Мне так спокойнее спать.
Отказать этому сонному, умоляющему голосу было физически невозможно. Адель ласково улыбнулась, забираясь обратно под одеяло и крепко прижимая Вику к себе.
— Ладно, ладно, уговорила, — прошептала она, утыкаясь носом в Викины виски и вдыхая её запах. — Спи, моя хорошая. Я никуда не уйду.
Вика облегченно выдохнула, моментально расслабляясь в её руках, и заснула за считанные минуты.
***
Утро встретило их суетой Ленинградского вокзала. Оттуда такси быстро доставило их в дорогой отель в самом центре Москвы, который оплатил отец Адель. Номер превзошел все ожидания: панорамные окна с видом на сталинские высотки, огромная кровать, белоснежные халаты и безупречный сервис.
Но Вика всё равно никак не могла расслабиться. Она сидела на краю постели, нервно сжимая в руках распечатку со своим английским спичем.
— Так, Николаева, — Адель решительно подошла к ней, бесцеремонно вырвала листы из пальцев и бросила их на тумбочку. — Сегодня никаких текстов. Твой мозг перегреется. Мы идём гулять. Это приказ твоего личного психотерапевта.
Вика попыталась возразить, но разноцветные глаза Адель — карий и голубой — смотрели так бескомпромиссно и нежно, что пришлось подчиниться.
Они начали свой день с Московского зоопарка. Весеннее солнце приятно припекало, хотя на аллеях ещё лежал снег. Адель таскала Вику от вольера к вольеру, восторженно указывая на ленивых панд и смешных пингвинов. Когда они подошли к вольеру с полярными совами, Адель хитро прищурилась, посмотрела на птицу, а потом на Вику.
— Смотри, Николаева, это буквально ты, когда я пытаюсь тебя поцеловать на людях, — Адель надула губы и смешно нахмурилась, копируя суровый взгляд совы.
Вика не выдержала и громко, искренне рассмеялась, привлекая внимание прохожих. Её точеные скулы порозовели от морозного воздуха и смеха. Она притянула Адель к себе за шарф, целуя в холодную щеку.
— Ты невыносима, Шайбакова.
Затем они отправились на Красную площадь. Величественный Кремль, брусчатка, по которой они шли, держась за руки прямо в кармане Викиного пальто, и огромное пространство вокруг заставили Вику затаить дыхание. Они купили по стаканчику горячего пряного сбитня в ГУМе и долго рассматривали яркие купола Храма Василия Блаженного.
Чтобы окончательно отвлечь Вику, Адель потащила её в Зарядье. На «Парящем мосту», когда под ними шумела Москва-река, а ветер трепал пушистые кудри Адель и темные пряди Вики, они остановились у самого края.
— Видишь этот город? — тихо спросила Адель, обнимая Вику со спины и кладя подбородок ей на плечо. Её ладони накрыли Викины руки в серебряных кольцах. — Завтра он будет аплодировать тебе. А сегодня... сегодня мы просто счастливы здесь.
Вика повернула голову, встречаясь взглядом с разноцветными глазами Адель, в которых отражалось весеннее московское небо. Вся её тревога, копившаяся неделями, вдруг растворилась в этом шуме ветра и тепле рук любимой девушки.
— С тобой я счастлива везде, — прошептала Вика, и прижала ближе к себе девушку, вдыхая ее аромат, прямо посреди шумной, спешащей куда-то Москвы.
***
За кулисами огромного конференц-зала царил полумрак, разрываемый лишь техническим светом прожекторов и приглушенным, бубнящим из динамиков голосом спикера, выступающего перед ними. Воздух здесь казался тяжелым, наэлектризованным чужим страхом и амбициями.
Вику трясло. По-настоящему, крупной дрожью, которую невозможно было скрыть. Её пальцы в серебряных кольцах леденели, а в горле стоял тугой, удушливый ком. Тревога, копившаяся месяцами, сейчас достигла своего пика, сужаясь до физической, изнуряющей тошноты. Ей казалось, что если она сейчас сделает глубокий вдох, то её просто вырвет прямо здесь, на гладкий паркет. Она судорожно вцепилась ладонями в край железной стойки для аппаратуры, опустив голову и пытаясь удержать ускользающую реальность.
Адель стояла рядом. Её собственное сердце колотилось где-то в районе горла, а в разноцветных глазах металась паника. Но, бросив взгляд на бледную как смерть Вику, Шайбакова мгновенно задвинула свой страх на задний план.
— Вик... Посмотри на меня, — тихо, но твердо попросила Адель, делая шаг ближе.
Николаева не пошевелилась, только сильнее сжала металл стойки. Тогда Адель бесцеремонно, но нежно взяла её за запястья, отрывая от опоры, и силой развернула к себе. Ладони Адель были теплыми, контрастируя с ледяной кожей Вики.
— Посмотри на меня, Николаева, — Адель мягко приподняла её лицо за подбородок, заставляя встретиться взглядами. — Дыши со мной. Слышишь? Вдох... и выдох. Давай.
Вика судорожно втянула воздух сквозь зубы, глядя в эти невероятные глаза — карий и голубой, в которых сейчас не было привычной дерзости, только бесконечная, спасительная глубина.
— Меня сейчас вырвет, Адель... — хрипло, на грани слез прошептала Вика. — Я не смогу. Я забуду всё.
— Не забудешь, — Адель прижала ладони к её щекам, очерчивая острые скулы, и прислонилась своим лбом к её лбу. — Я с тобой. Прямо сейчас закрой глаза и слушай меня. Мы проделали этот путь не для того, чтобы сдаться за пять минут до выхода. Вспомни наш СВ, вспомни сову в зоопарке, вспомни, как мы засыпали вместе. Весь этот проект — это мы. Каждое слово в нем — наше. Мы не можем проиграть, потому что мы уже победили, когда нашли друг друга.
Адель приникла к её губам — это был не страстный, а безумно нежный, заземляющий поцелуй. Он пах мятной конфетой, которую Адель дала ей минуту назад, и тем самым абсолютным доверием, которое спасло их в Питере. Вика почувствовала, как по телу наконец-то разливается тепло, вытесняя липкий холод. Дрожь начала утихать.
— Виктория Николаева, Адель Шайбакова. Ваш выход, — послышался строгий голос организатора из темноты.
Адель отстранилась, крепко сжала ладонь Вики, переплетая их пальцы, и тепло улыбнулась.
— Наш выход, любимая. Пойдем покажем им, как звучит настоящий Питер.
Они шагнули из полумрака закулисья прямо под ослепительно-белые софиты. Зал был огромным, сотни глаз членов комиссии и зрителей устремились на них. На секунду Вика замерла перед микрофоном, но, почувствовав, как Адель незаметно сжала её руку за трибуной, расправила плечи. Её янтарный взгляд потемнел от вернувшейся уверенности.
Они начали.
Это было не просто выступление — это был безупречный, отрепетированный до секунды перформанс.
Вика вела академическую часть: её голос, поначалу чуть вибрирующий, быстро обрел ту самую фирменную «николаевскую» твердость и авторитетность. Её английский звучал идеально, без единой заминки, заставляя строгих профессоров в первом ряду заинтересованно кивать.
Адель перехватывала инициативу на моментах презентации и интерактива. Её природная харизма, яркая мимика и легкость заставляли зал буквально ловить каждое слово. Они дополняли друг друга как инь и ян: холодная логика Вики и обжигающая энергия Адель. Они двигались, говорили и улыбались в едином, безупречном ритме. Когда Вика на секунду запнулась перед сложным слайдом, Адель плавно подхватила мысль, а Вика так же легко продолжила её через секунду, будто так и было задумано.
— Thank you for your attention, — закончила Вика, и на её губах расцвела та самая редкая, искренняя улыбка, предназначенная только для одной кудрявой девушки рядом.
В зале на мгновение повисла звенящая тишина. А затем он буквально взорвался аплодисментами. Члены комиссии переглядывались с нескрываемым восторгом.
Они сделали это. Безупречно. Вместе.
***
Церемония награждения затянулась, превращаясь для участников в изощренную пытку. В зале приглушили свет, оставив только яркие, бьющие по глазам софиты на сцене. Ведущий медленно, с наигранной интригой вскрывал конверты.
Адель и Вика сидели в бархатных креслах в третьем ряду. Подлокотник между ними давно перестал быть границей: под ним Вика мертвой хваткой вцепилась в ладонь Адель, переплетая пальцы. Серебряные кольца больно впивались в кожу, но Адель только сильнее сжимала руку своей девушки. Сердца обеих колотились в сумасшедшем, рваном ритме.
Объявили третье место. Не они.
Объявили второе. Снова мимо.
Внутри Вики разгоралось лихорадочное, почти осязаемое предвкушение. Сами члены жюри во время их выступления переглядывались с таким восторгом, а аплодисменты зала были настолько громкими, что казалось — вот она, победа. Она так близко, буквально на расстоянии протянутой руки. Флорида, о которой Вика мечтала всю свою сознательную жизнь, ради которой терпела холод, бессонницу и одиночество, казалась решенным вопросом.
— И обладателями главного Гранта на обучение в США становятся... — ведущий сделал театральную паузу, шурша бумагой.
Вика затаила дыхание, прикрыв глаза. Адель придвинулась ближе, практически невесомо коснувшись плечом её плеча. «Сейчас. Сейчас назовут наши имена».
— ...команда Московского лингвистического лицея! Даниил Воробьев, Марк Шестаков и Артем Лебедев!
Зал взорвался криками и овациями. На сцену, сияя белозубыми улыбками, поднялись трое статных московских парней. Они были билингвами, выросшими в семьях дипломатов и прожившими половину жизни в Штатах. Их английский был не просто идеальным — это был их родной язык, легкий, свободный, с безупречным калифорнийским акцентом, против которого у обычных питерских школьниц, как бы прилежно они ни учились, просто не было шансов. Жюри выбрало безупречную форму, а не глубину содержания.
Мир вокруг Вики мгновенно оглох. Огни сцены померкли. Она смотрела на радующихся парней, и внутри неё медленно, со страшным скрипом рушилось всё. Мечты родителей, бабушка, долги, её собственное будущее... Всё рассыпалось в прах под этот ликующий гул толпы. Янтарные глаза Вики подернулись пеленой слез, которые она упрямо пыталась сдержать, до боли закусив губу.
Адель среагировала мгновенно. Плевать на приличия, плевать на полный зал. Она развернулась в кресле, обхватила лицо Вики ладонями и заставила посмотреть на себя.
— Вика. Посмотри на меня, маленькая, — умоляюще прошептала Адель, и её разноцветные глаза были полны такой отчаянной любви и боли за неё, что Вика судорожно выдохнула. — Ты лучшая. Слышишь? Выше голову, Николаева. Ты не проиграла. Слышишь меня?
Вика лишь слабо кивнула, не в силах произнести ни слова.
Когда официальная часть закончилась и зрители потянулись к выходу, девушки медленно собирали свои вещи у трибуны. К ним неожиданно подошел высокий, статный мужчина в безупречном дорогом костюме-тройке и женщина с элегантной укладкой. На их лацканах блестели аккуратные значки.
— Простите, девушки, — мягко произнес мужчина, и его безупречный русский язык выдавал в нем дипломата высокого ранга. — Виктория Николаева и Адель Шайбакова?
— Да, — Адель инстинктивно сделала полшага вперед, загораживая собой всё еще бледную Вику.
— Меня зовут Александр Владимирович, я представляю посольство России в США, а это моя коллега из дипломатического ведомства, — мужчина тепло улыбнулся и протянул руку для рукопожатия сначала Адель, а затем Вике. — Мы присутствовали на вашей защите от начала и до конца. И, признаться честно, мы глубоко возмущены решением жюри. Да, те ребята — билингвы, у них идеальный выговор. Но ваш проект... Ваша психология визуальной эстетики — это шедевр. Глубина анализа, синергия, то, как вы чувствуете друг друга на сцене — это уровень серьезных научных сотрудников.
Вика удивленно моргнула, её пальцы в кольцах мелко задрожали.
— Мы не могли оставить вас без награды, — продолжила женщина, доставая из папки красивый фирменный конверт с тиснением герба. — От лица нашего дипломатического представительства и культурного отдела посольства в Америке мы учреждаем для вас специальный грант. Он покрывает ровно половину стоимости обучения и проживания в США для вас обеих.
Адель приоткрыла рот от шока. Её карий и голубой глаза округлились.
— Что?.. Половину?
— Именно, — мужчина протянул две визитные карточки из дорогой матовой бумаги с золотым тиснением. — И наши личные контакты. Нам в посольстве и в культурных миссиях за рубежом очень нужны такие кадры, как вы. Умные, чувствующие, преданные своему делу. Когда закончите учебу — ждем вас на стажировку. Считайте, что ваше будущее уже началось.
Дипломаты еще раз пожали им руки, пожелали удачи и мягко удалились, оставив девушек стоять посреди пустеющего зала.
Вика перевела взгляд с визиток на конверт в руках Адель, а затем на саму кудрявую девушку. Напряжение, державшее её в тисках весь день, наконец-то лопнуло. Горячие, крупные слезы облегчения хлынули по её щекам. Это была не полная победа, но это было нечто большее. Это был реальный, осязаемый шанс. И они получили его вместе.
— Адель... — всхлипнула Вика, теряя всякий контроль.
Адель с победным, безумным криком счастья бросила конверт на трибуну и с разбегу запрыгнула на Вику, обнимая её ногами за талию и крепко целуя в мокрые от слез щеки, губы, глаза. Вика легко подхватила её под бедра, кружа посреди зала под ослепительным светом софитов.
Они сделали это. Наперекор всему. Флорида больше не была далекой сказкой — она ждала их. Вдвоем.
***
Вечерняя Москва за панорамным окном их роскошного номера горела миллионами золотых и неоновых огней. Шум огромного города сюда не долетал — в комнате царила блаженная, обволакивающая тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием джазовой мелодии из динамика и приглушенным смехом.
Официальные костюмы были безжалостно сброшены на кресла. Вика осталась в легкой белой рубашке с расстегнутым воротником, обнажающим острые ключицы, а Адель, избавившись от шпилек, натянула Викино безразмерное худи и уютные шерстяные носки. Её пышные кудри облаком рассыпались по плечам.
Посреди номера стоял сервировочный столик, ломящийся от изысканных деликатесов, которые они заказали в номер: ассорти дорогих сыров с медом, свежие ягоды, миниатюрные пирожные ручной работы и, конечно же, запотевшая бутылка шампанского в серебряном ведерке со льдом.
Вика аккуратно, стараясь не шуметь, перехватила бутылку. Её тонкие пальцы в серебряных кольцах ловко сняли мюзле. Негромкий, благородный хлопок — и в хрустальные бокалы полилось золотистое, шипящее игристое вино.
— Ну что, Николаева, — Адель забралась с ногами на широкий подоконник, прижимаясь спиной к стеклу, за которым раскинулась сияющая столица. Она приняла бокал из рук Вики, и её разноцветные глаза — карий и небесно-голубой — отразили праздничные огни города. — За нас? За то, что мы сломали систему и забрали своё?
Вика села напротив неё, почти вплотную, так, что их колени соприкоснулись. Она приподняла свой бокал, заглядывая в лицо Адель с такой нежностью, от которой у кудрявой перехватило дыхание. Тоннели в ушах Вики мягко блеснули в полумраке.
— За нас, Аделька. За наше будущее.
Они сделали по первому глотку. Холодные, колючие пузырьки приятно обжигали горло, смывая остатки дневного стресса и усталости. Адель потянулась к столику, взяла крупную, сочную клубнику и, лукаво улыбнувшись, поднесла её к губам Вики.
— Открой рот, — скомандовала она шепотом.
Вика послушно прикусила ягоду, чувствуя её сладкий вкус, смешанный с ароматом шампанского. Но Адель не дала ей закончить — она подалась вперед, перехватывая инициативу, и мягко, глубоко поцеловала Вику, забирая вторую половину клубники себе. Этот поцелуй был тягучим, безумно сладким и пьянящим сильнее любого алкоголя. Они целовались медленно, смакуя каждую секунду этой долгожданной победы, пока пальцы Вики в кольцах бережно перебирали мягкие кудри на затылке Адель.
Когда они наконец отстранились друг от друга, тяжело дыша, Адель мечтательно прислонилась лбом к плечу Вики.
— Знаешь... я до сих пор не верю, — тихо призналась Адель, лениво выводя пальцем узоры на Викиной ладони, лаская зажившие костяшки. — Половина гранта в кармане, контакты дипломатов, стажировка... Всё, о чем ты так долго молчала и чего боялась. Мы едем в Америку, Вик. Мы выиграли.
Вика молча смотрела на неё. На то, как уютно Адель сидит в её огромной одежде, как искренне улыбается, как доверчиво прижимается к ней. В этот момент Вика поняла, что никакие гранты, никакая Флорида и никакие деньги мира не имели бы значения, если бы сейчас этой кудрявой девчонки не было рядом. Все её прежние страхи, одиночество и холодный «пустой взгляд» казались чем-то из прошлой, чужой жизни.
Она поставила свой бокал на подоконник, бережно обхватила лицо Адель ладонями, заставляя ту посмотреть прямо на неё, и с абсолютной, звенящей искренностью произнесла:
— Моя главная победа за этот год — ты, Шайбакова.
————————-
Это все, друны. Спасибо вам за актив, за комментарии и поддержку. Пока больше не планирую писать работы. Только миники публикую на фикбуке, если интересно, то можете прочитать: Уля Труля. Либо могу закинуть вам сюда.
Простите, что прода так долго, стресс, экзамены, стресс, результаты, экзамены, стресс и так по кругу. Но, к счастью, я уже все сдала.
Всем хорошего лета, самых лучших воспоминаний, и пусть это лето вы проведете с самыми родными и близкими людьми.
Люблю, всем спасибо 🤍🤍
Возможно еще как-нибудь увидимся)