Наследница Барона

Татарский пират.

— Да не колышет меня! Делай, кому сказано! — орала Милена, и её визгливый голос пробивал тонкую дверь кабинета насквозь. — Плевать мне! Записывай меня, на ближайшее число. И если хоть одна душа узнает — я тебе язык вырву!

Стоя, привалившись плечом к косяку, я жадно вслушивался в каждое слово. Она зашла туда, минут двадцать назад, не меньше, выносила мозг невинной врачихе, которая, судя по молчанию, сейчас бледнее смерти.

Но это всё херня, не важно. Важно другое: она беременная. Носится со своим нагулянным приплодом.

Я улыбался, медленно, смакуя момент. В кармане уже жгло предвкушение. Я знал, что такие, как она — смазливая мордашка, острый язычок, — на вес золота за границей. Там любят таких: породистых, с огоньком, да ещё и с сюрпризом в животе. Последние месяцы я пас её, как голодный пёс, следил за каждым шагом, вынюхивал, записывал. И с каждым днём, с каждой новой деталью её сраного поведения, ценник на эту тёлку взлетал в десятки раз. Теперь она не просто товар — она джекпот. Грёбаный джекпот.

Да, она строптивая — бешеная сука с гонором, упрямая до скрежета зубов. Но это её не спасёт. Её всё равно пристрелят, как бешеного зверька, и выпотрошат на чёрном рынке, разобрав на запчасти за миллионы. А я... я буду купаться в золоте. В прямом, смысле. Ещё пара месяцев, может, чуть больше — и я покорю этот сраный мир, выберусь из дерьма, в котором сижу по уши, и забуду обо всей этой грязи, как о дурном сне.

Цокот её туфлей становился громче и ближе — как удары хлыста по голому бетону. Она шла сюда. Сердце ёкнуло где-то под горлом. Я в панике заметался глазами по пустому коридору — ни ниши, ни укрытия, ни единой чёртовой двери, кроме... Не придумав ничего лучше, я рванул в случайный кабинет, буквально влетев внутрь, и захлопнул за собой дверь. Прижался спиной к холодному дереву, переводя дыхание и молясь, чтобы эта стерва прошла мимо.

Переводя взгляд с двери на сам кабинет, я обмер. Прямо передо мной за столом застыла женщина в белом халате — немолодая, очкастая, с застывшей в пальцах ручкой, будто её на паузу поставили. А рядом, на кушетке, сидела полуголая девица, прикрывающая сиськи ладонями — так, чисто символически, потому что прикрывать там, откровенно говоря, было нечего. Между нами повисла такая неловкая тишина, что хоть вешайся. Гробовая. Как на кладбище в полночь.

— Оуу, — только и выдавил я, открыв и тут же захлопнув рот.

Растянув губы в самой обворожительной улыбке, на какую был способен, коротко кивнул — типа, здрасьте, не ждали, — я молча вышел обратно, осторожно прикрыв за собой дверь. В коридоре — ни души. Только эхо её каблуков где-то вдалеке, затихающее, как отсрочка смертного приговора. Пронесло.

Выждав пару секунд, чтобы отдышаться и натянуть на рожу маску поприличнее, я сложил руку в кулак и аккуратно, тремя короткими ударами, постучал в дверь. Затем приоткрыл её ровно настолько, чтобы просунуть голову.

— Можно?

Врачиха подняла на меня уставший, раздражённый взгляд поверх бумаг, и удивлённо изогнула бровь. Видимо, мужики здесь были редкостью.

— Уролог этажом выше, — сухо отрезала она, даже не пытаясь скрыть, что я здесь лишний.

Я улыбнулся — широко, располагающе, в ход пошло всё обаяние, какое только нашлось в закромах, — и, закрыв за собой дверь, прошёл вглубь кабинета. Уселся на стул напротив неё, закинув ногу на ногу, как у себя дома.

— Понимаете, в чём проблема, доктор... Моя невеста, — я еле сдержался, чтобы не скривить морду. Невеста — даже звучит смешно, бред сивой кобылы. — Она же беременна, верно?

Она сканировала меня недоверчивым взглядом — долгим, каким обычно просвечивают лгунов и проходимцев, — но всё же опустила пальцы на клавиши. Сухо защёлкала по кнопкам, готовая спровадить меня вон.

— Фамилию скажите.

— Эскобар Милена, — выпалил я, даже не запнувшись. Имя впечаталось в память намертво, как клеймо.

— Эскоб... — пальцы замерли над клавиатурой. Она подняла на меня взгляд, и снова прошлась по мне, с головы до ног, оценивая каждую деталь: и дёшево стриженные волосы, и куртку не первой свежести, и грубые руки, привыкшие к работе, а не к холёным бабам. — Невеста ваша?

Я замялся — натурально, почти по-настоящему, — опустив взгляд на свои сбитые костяшки. Выдержал паузу, ровно столько, сколько нужно, чтобы выглядело правдиво.

— Вам не понять этого, доктор, — голос дрогнул в нужном месте. — Вся её семья... они даже не задумываются о том, что какой-то обычный работяга может стоять рядом с их дочерью. Я для них — пустое место. Грязь под ногтями.

Я хмыкнул, демонстративно выдыхая, и потёр лицо ладонью, будто собираясь с силами.

— Мы любим друг друга, но даже о простой помолвке думать невозможно. Её отец быстрее пристрелит меня, где-нибудь за воротами, чем примет в семью. Скажет — не ровня, и дело с концом.

На глазах выступили слёзы — как по заказу, в нужный момент. Я утёр их рукавом, шмыгнув носом. И заметил краем глаза: взгляд врачихи смягчился. Ледок треснул.

— Недавно узнали, что беременна... — я запнулся, изображая, как комок подступает к горлу. — Я так обрадовался, дурак, до небес. А она... она лишь разревелась в голос и сказала, что сделает аборт.

Я поднял на врачиху влажные, полные отчаяния глаза и потянулся к ней через стол, накрыв её сухонькие пальцы своими грубыми ладонями. Сжал — несильно, но достаточно, чтобы проняло.

— Помогите мне, доктор... Дайте выписку, прошу вас... Я не могу потерять ни её, ни ребёнка. Не могу.

Она дрогнула. Взгляд смягчился окончательно, поплыл, как масло на сковороде — ещё чуть-чуть, и сама бы разревелась. Покивав головой, старая дура всхлипнула носом и покладисто защёлкала по клавишам. Принтер зажужжал, выплюнул лист, она приложила печать — жирный штемпель, — и протянула мне бумагу.

— Будьте счастливы, молодой человек... Я надеюсь, что хоть чем-то помогла, — врачиха торопливо чиркнула номер на уголке и пододвинула ко мне. — Вот, возьмите. Если что — звоните, не стесняйтесь. Помогу, чем смогу.

— Дай бог вам здоровья, — я благодарно улыбнулся, аккуратно, почти нежно, забрал документы и поднялся со стула.

К двери я шёл, не оборачиваясь, чувствуя, как сложенный вдвое листок приятно холодит пальцы. Сердце колотилось не от любви, а от азарта. Дело сделано.

— Теперь эта сучка у меня в кулаке, — я с наслаждением откидываюсь в плетёном кресле.

Виктор улыбнулся и по-свойски хлопнул меня по спине тяжёлой ладонью.

— Я в тебе не сомневался. Ты всегда был лучшим в этом деле. — Он облизнул пересохшие губы, и в глазах его уже плескалось предвкушение богатства. Жадный ублюдок.

Девушка в белом фартучке выпорхнула на веранду и поставила передо мной кружку кофе. Я кивнул, машинально потянулся за сахаром. Пожив в доме Эскобаров, я подсел на это пойло, как на наркотик — приелось до костей и уже не хочет отлипать.

Я перевёл взгляд на Юру и осёкся. Он сидел, уставившись в одну точку, и мешал свой кофе уже минут пятнадцать — монотонно, бессмысленно, как заведённый.

— Юр, ты чё? — я помахал ладонью перед его стеклянными глазами.

— А? — он наконец отлип, захлопав ресницами, будто только что вынырнул из-под толщи воды. — А, да... Рад. Очень рад.

— Не трогай его, — Витя ухмыльнулся, подмигивая одной из девиц за соседним столиком. Та жеманно хихикнула, поправляя лямку сарафана. — У него сейчас жизнь решается. Он наконец-то разводится и становится ловеласом. Свободная птица.

— Да? — я расплылся в довольной улыбке, подняв кружку. — Ну, поздравляю. Чё тут грустить-то? Свобода — она, знаешь, дорогого стоит.

— Тебе не понять, — Юра прочистил горло и сделал шумный глоток кофе, словно пытался протолкнуть внутрь что-то горькое, застрявшее поперёк глотки. — Ты не любил никогда, Тимур. И вряд ли полюбишь. Не умеешь ты этого, просто не дано.

— И слава богу. Мне ваша семейная жизнь даром не сдалась. Пелёнки, сопли, скандалы из-за немытой посуды... Ну на хрен. — я хмыкнул, доставая сигарету из помятой пачки и вставил в зубы. — А по поводу Наташки, таких — тысячи. Найдёшь новую, ещё лучше. Моложе, сговорчивее, без претензий.

— Оно и видно, — буркнул он, криво усмехнувшись. — С таким подходом так и останешься один. Ладно, пойду... Надо адвоката найти толкового.

Я выпустил струю дыма в сторону, лениво наблюдая, как она тает в полуденном воздухе.

— Ты же сам адвокат, придурок. Какого хрена ты ищешь кого-то на стороне? Сам законы знаешь лучше любого крючкотвора. Подашь на развод, обдерёшь её как липку — процентов семьдесят имущества твои по-любому. Она тебе ещё и должна останется.

— Я отойду, — оборвал он, даже не дослушав, и прижал телефон к уху, поднимаясь из-за стола. Ушёл с веранды быстрым, нервным шагом, оставив нас одних в облаке сигаретного дыма.

— М-да, что за человек, — возмутился я, провожая его взглядом, и перевёл взгляд на Витю. — То ноет, что один останется, то советы мимо ушей пропускает. Козёл.

— Ты всё сделал? — Виктор проигнорировал моё бурчание, сразу переходя к делу.

— Да, — я стряхнул пепел в стеклянную пепельницу. — Камеры поставил, но не везде ещё. Остался третий этаж, но туда мужиков не пускают — чисто женская территория. Вот думаю, как подобраться лучше, чтобы не спалиться. Прослушку расставил, правда, один раз чуть не попался. Под столом у них в гостиной крепил, и тут их мамашка заходит. Я аж взмок. Сказал, что кольцо потерял, она поверила, клуша. Даже помогла искать.

— Нужно быть аккуратнее, — Виктор нервно застучал пальцами по столу. — Нам проблемы не нужны. Одна ошибка — ты знаешь.

— Да знаю я, знаю. Не учи учёного. Датчики на машины поставил, когда все спали, — я затянулся, перебирая в голове список сделанного, и вдруг меня прострелило. — Ааа, блядь, точно!

Прикусив сигарету зубами, я потянулся к сумке и начал рыться в ней, разбрасывая вещи. Между двумя паспортами и скомканной футболкой нащупал то, что искал — лист бумаги, свёрнутый в тугую трубочку.

— Я карту нарисовал, вот. — Я разложил лист на столе и прижал края пепельницей, чтобы не сворачивался. — Смотри сюда.

Ткнул пальцем в красное здание.

— Это паркинг, где тачки стоят. Рядом, вот здесь, — палец переместился на прямоугольник покрупнее, — дом персонала. А вот это, синее, — вольер со львами. Серьёзно, у них там настоящие львы, умирающие от скуки.

— Львы? — Виктор присвистнул, с интересом разглядывая карту. — Интересно, какой там комплекс у Арама.

Он ухмыльнулся, явно прикидывая в уме стоимость такой зверюги на чёрном рынке.

— Ага, целых три штуки, — я выпустил дым в потолок и постучал пальцем по синему прямоугольнику. — Два самца и самка. Здоровенные, как танки, каждый килограмм под двести. Но это нам даже на руку. Охрана туда не суётся лишний раз, только кормачи по расписанию, строго дважды в день. А вольер стоит почти вплотную к восточному крылу особняка. Понимаешь, к чему я?

Виктор прищурился, пробежавшись взглядом по карте, и я буквально видел, как в его башке закрутились шестерёнки.

— Если зайти с востока, через вольер...

— Именно, — я ткнул в него пальцем, как в двоечника, который наконец-то решил задачку. — Там слепая зона, камер нет вообще. Кому в голову придёт лезть через грёбаных львов? Никому. Поэтому и не палят. Но есть нюанс, — я откинулся в кресле и хрустнул шеей, разминая затёкшие позвонки. — Нужен свой человек среди персонала. Кто-то, кто отвлечёт охрану и подсыплет снотворное им в мясо. Тогда ночью мы спокойно лезим и делаем, что нужно. Никто не рыпнется, даже зверюги.

— И где мы возьмём такого человека? — Виктор нахмурился, перестав барабанить пальцами по столу. — Это тебе не уборщица, это доступ к животным. Там каждого по три раза проверяют, паспорт, рекомендации, биография до седьмого колена.

Я усмехнулся, потушив сигарету о дно пепельницы.

— Есть один вариант. Юля. Ветеринар. Прямо сейчас ищет работу, потому что её с треском вышвырнули из клиники за какую-то мутную херню с препаратами. Девка рисковая, деньги любит до дрожи в коленках, принципов — абсолютный ноль. Идеальная кандидатура.

Виктор замолчал, обдумывая услышанное. Взгляд стал тяжёлым, цепким — таким он всегда становился, когда решал, стоит ли игра свеч.

— Она точно надёжная? Не сольёт нас при первой опасности?

— Сердце на стол кладу, — я прижал ладонь к груди, изображая святую искренность. — Надёжная, как швейцарские часы. Стоит только намекнуть на сумму с пятью нулями — и она наша с потрохами. Будет бегать, как дрессированная болонка.

— Ну, добро, — Виктор хлопнул ладонью по столу, ставя жирную точку. — Нанимай свою Юлю. А с деньгами не проблема, сам знаешь, бюджет у нас — хоть жопой жуй.

Я довольно покивал, но не успел и рта раскрыть, телефон на столе завибрировал, затанцевав по деревянной столешнице. Будильник об окончании обеда взвыл противной трелью, я осёкся на полуслове, бросил взгляд на время и начал судорожно собираться — сумка, сигареты, смятая карта со стола.

— Вот же ж, заболтались. Подвезёшь?

Витя лениво кивнул, допил остатки кофе и поднялся из-за стола, бросив на стол пару мятых купюр — чаевые, не обеднеем. Мы двинулись к выходу на парковку, лавируя между столиками. Солнце ударило в глаза, стоило выйти на улицу, и я невольно поморщился.

Уже в машине, когда оба пристегнулись и Витя завёл мотор, он вдруг повернулся ко мне. С налётом отцовского нравоучения, которое меня всегда бесило.

— Помни, — начал он, и я уже знал, что сейчас польётся, — ты должен угодить Эскобарам. Я знаю, какой у тебя острый язык, Тимур, и как ты заводишься с пол-оборота. Но ты должен сидеть тихо. При любом кипише. Что бы они ни сказали, что бы ни сделали — ты молчишь и улыбаешься. Понял?

— Я, по-твоему, с людьми разговаривать не умею?! — тут же взвился я, скривив брови. Кровь прилила к лицу сама собой — вот как он это делает, а? Две фразы, и я уже на взводе.

— Об этом я и говорю, — Витя даже не моргнул, спокойно выруливая с парковки. — Потерпи, Тимур. Скоро эти унижения кончатся. И тогда я лично поставлю их на место. Каждого. Но до тех пор — никакой самодеятельности. Ты меня понял?

Я промолчал, отвернувшись к окну. Мимо проплывали ухоженные кусты роз, кованые ограды особняков, дорогие витрины бутиков — весь этот показной лоск, от которого меня уже тошнило. В зеркале заднего вида мелькнуло моё собственное лицо — напряжённое, с желваками на скулах. Ничего. Я умею ждать. Тем более когда на кону такие деньги.

Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча. Я ругался сам с собой в голове, прокручивая его слова снова и снова. «Острый язык», «заводишься» — можно подумать, сами они ангелы во плоти. Витя вон тоже не подарок, просто научился морду кирпичом держать, когда надо. А я, значит, агрессор. Ну-ну.

Виктор сидел молча, не отрывая взгляда от дороги. Видимо, тоже считал, что воспитательный момент удался.

Остановились мы возле входа в сам посёлок — дальше Вите въезд был запрещён. Я молча отстегнул ремень, вышел из машины и, не оборачиваясь, не прощаясь, захлопнул дверцу. Просто пошёл вперёд, к проходной, чувствуя спиной, как его тачка разворачивается и уезжает обратно.

Я пинал носком кроссовка мелкий камень, провожая его взглядом до бордюра, и продолжал бурчать себе под нос, даже не заботясь, слышит ли меня кто:

— Влез, блядь, на свою голову. Говорил же дядя — езжай ко мне в Прагу, там и работа нормальная, и бабы покладистые. Щас бы как сыр в масле катался, никакого этого дурдома. Нет, учуял запах денег, как последний идиот. Повёлся. А теперь сиди тут, улыбайся этим напыщенным индюкам и делай вид, что тебе всё нравится.

Я сплюнул на асфальт и поднял голову. Впереди уже виднелась проходная — кованые ворота, будка охраны, камеры. Из кармана показалась карточка, и на входе я ткнул ею в стекло охраннику — тот лениво кивнул, и ворота поползли в стороны, пропуская меня.

Только я шагнул внутрь, как боковым зрением заметил припаркованную у ворот машину. В ту же секунду её дверца распахнулась — резко, со всей дури, — и врезалась мне прямо в нос. Хруст. Вспышка. Я пошатнулся, не удержался на ногах и рухнул на спину, больно приложившись затылком об асфальт.

— Ай! Бля-а-ать... — взвыл я, хватаясь обеими руками за лицо. Из носа тут же хлынуло горячим, пальцы стали липкими.

— О боже! — раздался женский голос где-то над головой.

Ко мне тут же подбежала какая-то брюнетка — волосы ниже задницы, гладкие, чёрные, как вороново крыло. Она ахнула, всплеснула руками и принялась звать кого-то, чтобы помогли поднять. Я с трудом разлепил глаза, пытаясь сфокусироваться сквозь пелену боли, и обомлел.

Надо мной склонилась невеста старшего сына Эскобаров. Та самая. С идиотским именем, которое я вечно забывал.

— Вы в порядке? — она попыталась меня поднять, вцепившись тонкими пальцами в мой локоть, но куда там — силёнок у неё было, как у котёнка.

К счастью, ко мне уже подбежали пара пацанов из обслуги. Подхватили под руки, рывком поставили на ноги.

— Нормально, — прохрипел я, зажимая нос ладонью. Кровь уже пропитала пальцы и капала на рубашку, оставляя тёмные кляксы. — Всё нормально.

— Ничего не нормально! — она всплеснула руками, в её огромных глазах плескалась смесь паники и досады. — Несите его в беседку, быстро. А я сейчас тётю Айше позову, она поможет.

И упорхнула — только чёрные волосы взметнулись следом. Я даже возразить не успел. Пацаны потащили меня куда-то вглубь двора, а я лишь мысленно матерился: вот только внимания этой принцессы мне сейчас и не хватало. Только её.

Усадили на лавку в увитой плющом беседке, приказали закинуть голову назад. Кровь из носа всё ещё сочилась, хоть и не так обильно. К этому времени к беседке уже спешила медсестра — тётя Айше, судя по всему. Полная, деловитая, с вечно поджатыми губами. Она цепко осмотрела моё лицо, ощупала переносицу, проверила затылок.

— Держи, приложи, — сунула мне в руку пачку салфеток. — Ничего криминального. Нос цел, голова цела. Развели нюни, будто рожаете. До свадьбы доживёт.

Она хмыкнула, перевела взгляд на Ясмину и процедила чуть строже:

— И больше по пустякам меня не дёргай. У меня не дом престарелых, чтоб на каждый чих бегать.

Айше цокнула языком и ушла, покачивая в руках два скомканных платка. Даже не обернулась.

— Вам лучше? — Ясмина склонила голову набок, разглядывая мой разбитый нос, как музейный экспонат. В её глазах плескалось такое искреннее беспокойство, что мне даже стало стыдно.

Но я и рта не успел открыть, чтобы ответить. Откуда ни возьмись, появилась Милена. Словно из воздуха соткалась. Колючая кобра. Её брови сошлись к переносице, а рот сжался в тонкую, надменную скобку.

— Ахчи. Я не пойму, почему я должна тебя искать по всему дому?! — её злой взгляд пожирал бедную Ясмину, и плечи девушки сразу осунулись, улыбка слетела, будто её ветром сдуло. — Ты чего здесь забыла?!

Она подошла ближе, но в беседку заходить не стала — остановилась на ступеньках, скрестив руки на груди. Смотрела на нас сверху вниз, как царица на провинившихся холопов.

— Я человека задела, и... — начала оправдываться Ясмина, но её тут же перебили.

— Домой, бегом, — отчеканила Милена, кивнув в сторону особняка. Голос стальной, не терпящий возражений.

Ясмина покорно склонила голову, а Милена перевела взгляд на меня. Заметила окровавленную салфетку, и на её губах мелькнула усмешка — едва заметная, но я уловил. Радовалась, сучка. Прямо светилась от удовольствия, что мне прилетело по морде. Будь мы вдвоём, я бы сам ей вмазал, не посмотрел бы, что баба. Уж больно она противная, лицемерная тварь. Перед папашей — святой лучик, улыбчивая, примерная дочь, локоны накрутит, глазками хлопает. А на деле — эгоистка, у которой самомнение раздуто до небес, и ни капли души за этим смазливым фасадом.

— Выздоравливайте, и ещё раз извините, — тихо подала голос Ясмина.

Вот кто был ангелом. Светлая девчонка, чистая, попавшая, сама того не подозревая, в змеиное кубло. Смотрела на меня с искренним сожалением, а не как эта стерва — с триумфом.

— Иди же! — лицо Милены перекосилось, она вцепилась в локоть невестки и потащила к дому, продолжая вдалбливать на ходу: — Запомни раз и навсегда: ты невестка Эскобаров. Ты не должна плясать перед прислугой и кланяться каждому работяге. Они тебе не ровня! И ещё хоть раз увижу тебя рядом с этим, — она кивнула головой в мою сторону, — я тебе лично голову отобью. Поняла меня?!

Я смотрел им вслед, стиснув зубы. Лишь Ясмина обернулась украдкой, почти испуганно, и тут же исчезла за дверью, как зверёк в норе. А роза...

Господи, почему опять роза? Приелось уже до оскомины. Этот дешевый символизм уже в печенках сидит.

Милена всё шипела, брызжа ядом, затягивая девчонку внутро особняка. Глаза у этой стервы кипели — в прямом смысле закипали бешенством, словно там, под веками, плескалась магма. Бедную Ясмину сейчас порвут. Пяти минут не пройдет, как от неё мокрого места не останется — размажут тонким слоем по паркету и вытрут ноги.

Беременность даёт о себе знать, ха-ха. Гормоны шалят, не иначе. Беременная баба — та ещё стихия, неуправляемая, взрывоопасная. Утробная, сбитая с катушек сила, замешанная на инстинктах и желчи. А уж эта змея и в спокойном-то состоянии не сахар, а сейчас — чистый гремучий ад. Ходячий токсин. Я хмыкнул, представив, какой разнос она устраивает своим домашним. Орёт, наверное, посуду бьет, кроет всех почем зря своим скрипучим голосом. Семейный портрет в интерьере дурдома.

Но тут же я осадил себя. Стоп. Какого чёрта я вообще об этом думаю? Моё дело простое, как автомат Калашникова: отработать, забрать своё и исчезнуть. Без следа, без последствий. Как призрак. Как грязь на руках, которую смыли и забыли. А эту змеюку пусть кто-нибудь другой приручает. Или придушит — тоже вариант.

Например, Ильдар. Этот придурок таскается сюда, как на работу, прохода ей не даёт — хвостом виляет, преданно в рот заглядывает. Вечно я вижу их вместе — куда ни плюнь, всюду эта сладкая парочка, аж зубы сводит от приторности. Мне-то оно и на руку: Милена не маячит перед глазами, не бесит лишний раз. Меньше поводов сорваться и сделать глупость. Но Ильдар мешает иначе. Каждый раз приходится быть начеку, как загнанному волку, чтобы не спалиться раньше времени. Пусть и дальше думает, что я послал полицию к чертям собачьим и слинял в закат. Так спокойнее. Так правильнее. Меньше знает — крепче спит.

Я смял салфетку в кулаке, и швырнул в камин. Огонь сожрал её мгновенно, жадно, с тихим шелестом, словно и не было. Хорошо. Вот так бы и всё остальное — пшик, и нету.

И тут со стороны ворот донесся низкий, утробный рык знакомого движка. Ауди. Вспомнишь дерьмо — вот и оно, лёгкое на помине. Подложка для Милены приехала. Свита её драгоценная. Тьфу.

— Комнатная собачка на дорогом поводке, — фыркнул я, ускоряя шаг к домику для прислуги. Там было потише, чем в этом серпентарии.

Сейчас начнется по кругу, как заезженная пластинка: кофе, музыка, в девятый, мать его, раз это приторное «Пойдем на клумбу, посмотришь». И до самой мигрени — надрывный, истеричный лай этой цепной твари.

Эта машина для убийств всегда заходилась в истерике, стоило упырю перешагнуть порог. Чуяла гниль за версту, — тут не отнять. Но чуяла лишь наполовину. Жалкий, тупой зверь. Потому что его хозяйка — вот она, каждый день перед носом, ходит, дышит, улыбается своей змеиной улыбкой. А она и есть воплощение дерьма. Первоисточник. Мать всех паразитов в этом доме. Но на неё шавка молчит. Привыкла к родной вони.

— Тим, сегодня поставка овощей, забрать нужно, — Едер, охранник по второму крылу, вышел из душа, обмотанный в халат на голое тело. С его волос еще капало, и весь этот пар, эта банная свежесть, смешанная с запахом дешевого мыла, поплыли по тесной комнатушке.

Я даже не взглянул в его сторону. Прошел к своей койке и рухнул на жесткий, как покаянная скамья, матрас.

— Тимур, — бросил я в потолок. Голос прозвучал глухо, будто из склепа. — Я Тимур. Запомни уже.

— Так заберешь?

Я прикрыл глаза. Перед внутренним взором всё еще стояла та дверь, за которой исчезла Ясмина.

— Обязательно, — отозвался я, не разжимая век. Словно пообещал не овощи привезти, а крышку гроба заколотить.

Он только закатил глаза — мол, "без разницы, хоть горшком назову" — и вышел, притворив за собой дверь. Я остался один в этой бетонной коробке.

Повернулся набок, подтянул колени, устраиваясь поудобнее на скрипучем матрасе. Мозг, уставший от бессмысленной бытовухи, тут же переключился на единственно важную передачу. Как залезть на второй этаж так, чтобы не упасть с первого же склона и не сломать хребет на радость местным шакалам?

Водосточная труба? Старая, ржавая, вся в подтеках — вариант дерьмовый, но вариант. Веревки? Допустим. Но куда их крепить? Козырек над крыльцом — хлипкий, развалится под весом, как трухлявый гриб. Оконная решётка на первом? Интересно, но дальше как?

Я перебирал варианты, как шахматные фигуры, прикидывал траектории, взвешивал риски. Каждое движение должно быть выверено до миллиметра. Права на ошибку никто не давал.

Так, что там есть? Я ведь был там всего раз — на обходе, чисто для галочки, пробежался глазами и забыл. Теперь же память приходилось выжимать, как мокрую тряпку, до последней капли. Львы, окна, забор... А, точно! Лестница. Пожарная, прикрепленная к стене дома. Старая, еще советской закалки, в три этапа облупившейся краски. Она вела прямиком на балкон второго этажа.

А окна Арама? Справа от балкона. Да. Значит, с балкона напрямую не попасть. Но можно пройти по подоконникам? Карниз там вроде широкий, с добротным выступом — пальцы зацепить хватит, если не соскользнут. Или закрепить веревки? С балконной решетки, например, перекинуть крюк до его рамы и проползти по-тихому, как паук.

Я думал. Думал, снова думал, ворочаясь с боку на бок, как припадочный. Мысли крутились заезженной плёнкой — план действий, Витя, Юля, карта, львы. И среди всего этого дерьма — обида за Ясмину. За что Милена так с ней? Девчонка всего лишь помогла человеку. Но нет, для этой стервы любой жест доброты — личное оскорбление. Потому что мир ей к ногам положи, она всё равно скривится. Эгоистка, у которой душа размером с горошину. Демоница во плоти.

Я скривился, перевернулся на спину. Свалилась она мне на голову. Со всех сторон одновременно — и Милена, и Ясмина эта со своими огромными глазами. Балаган. Цирк с конями.

В мыслях и путанице я как-то незаметно провалился в сон. Слабость и усталость взяли своё — вырубили, как лампочку. Проспал до самого вечера, пока некая особа не ворвалась без стука.

— Тимур! — голос Едера ворвался в уши раскаленным шурупом. Он высунулся с улицы, распахнув дверь так, что та шарахнула о стену, и заорал на весь коридор, будто пожарная сирена: — Овощи ждут!

Я открыл глаза и уставился в потолок — серый, в микротрещинах, с желтым пятном в углу, похожим на карту неизвестного континента.

— Да когда же это закончится... — выдохнул я в пустоту. Не вопрос — утверждение. — Иду!

Бросил я в спину Едеру, уже скрывающемуся за дверью. Поднялся рывком. Койка подо мной жалобно скрипнула, прощаясь. Я натянул ботинки, не глядя зашнуровал, и направился к лестнице вниз, на ходу добивая сообщение Юре:

"Нашёл как залезть. Через Юлю передам примерный черте..."

Буква «ж» заела. Кнопка запала в корпус, пришлось подковырнуть ногтем, матерясь себе под нос. Допечатал. И только собрался убрать телефон в карман, как в грудь мне прилетела коробка — тяжёлая, угловатая. Телефон чудом не вылетел из пальцев.

— Лови! — крикнул водитель, скалясь, как гиена.

Довольный собой, как ребёнок, запустивший камнем в бродячую кошку. Я перехватил коробку поудобнее, ничего не ответил, лишь проводил его взглядом. Пусть ржёт. Я запомню.

— Шевелись! Тебе ещё обход делать. — Белобрысый хрящ с силой хлопнул самого мелкого по спине, так что тот пошатнулся, едва не выронив коробку. Простой рабочий — а командовал охраной, будто сам хозяин коттеджа. Распоряжался тут, как у себя в прихожей.

Если вспомните, это был тот самый хмырь, которого Милена чуть к праотцам не отправила — схватив за яйца и испепеляя таким взглядом, что он, по-моему, до сих пор вздрагивает, когда её видит. Я тогда ещё подумал: ну, может, нормальный мужик. Может, тоже её на дух не переносит, будет с кем перекинуться парой слов против этой стервы. Но нет.

Оказался второй брат Ильдара, только волосом посветлее да ростом пониже. Поставь их рядом — два петуха на одной жердочке, спелись бы в дуэте, обожествляя Милену. У нас с ним уже было пару стычек, но так, по мелочи. До открытой войны пока не доходило.

— Слышь, ты чего тут раскомандовался? — Я нахмурился, опустив коробку на землю.

Белый замер. Медленно, с театральной паузой повернулся ко мне, расправил плечи. Вальяжно, словно лев на прогулке.

— Что? Что ты вякнул? — он двинулся на меня, поигрывая желваками, весь из себя хозяин жизни. — Вылететь отсюда хочешь? Так я быстро устрою. Одно слово — и ты даже вещи собрать не успеешь.

Я не двинулся с места. Стоял, глядя на него в упор, и чувствовал, как внутри закипает знакомое, горячее. То самое, что Витя просил держать под замком. Но сейчас замок сорвало к чёртовой матери.

— Устрой, — процедил я, склонив голову набок. — Давай. Прямо сейчас. Одно слово — и я вылечу. Только ты его сначала скажи, это слово. Или кишка тонка?

Белый остановился в метре от меня. Глаза прищурены, ноздри раздуты. Он был выше, но жилистый, как борзая. Руки сжались в кулаки, костяшки побелели.

— Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь, чернота? — выплюнул он, обдав меня запахом кислого кофе и дешёвого табака. — Я здесь три года. Меня сам Арам уважает. А ты кто? Пришёл вчера, а уже рот раскрываешь.

— Три года, — я хмыкнул, не отводя взгляда. — Три года из грязи в князи, и всё равно никем не стал. Охраной командуешь, а сам — обычный шестёрка. Только и умеешь, что на мелких орать да спины им ломать. Герой.

Лицо белого перекосилось. Улыбка сползла, сменившись гримасой.

— Я тебе сейчас нос поправлю, — прошипел он. — Бесплатно. Второй раз за день. Чтоб запомнил своё место.

— Поправь, — я развёл руками. — Давай, удиви меня. Только учти: я тоже руки не в карманах держу. И в отличие от тебя, я не лаю — я кусаю. Понял, петушара?

Он побледнел. Не от страха — от бешенства. Желваки заходили ходуном под кожей, а дыхание стало шумным, прерывистым, как у загнанного пса. Я видел: внутри у него всё кипит, но ударить первым не решается. Духу не хватает, только кирпич в штанах. Такие, как он, смелые только с теми, кто слабее. А со мной — кишка тонка.

— Петушара? — голос его сел, сорвался на свист. — Я тебя запомню, щенок. Ты у меня ещё кровью харкать будешь.

— Я уже дрожу, — я скрестил руки на груди, ухмыльнувшись ему прямо в лицо. — Давай, не томи. Сделай хоть что-нибудь, кроме как воздух сотрясать.

Вокруг нас уже начали собираться люди. Охранники, рабочие, кто-то из прислуги. Ждали развязки. Белый это понял, затравленно обвёл взглядом толпу и ослабил плечи.

— С тобой я потом разберусь, — сплюнул он под ноги, отступив на шаг. — Когда свидетелей не будет.

— Испугался? — я скривил голос до детского, срываясь на смешок. — Так и скажи: обосрался, Тимурчик, прости, больше не буду. Может, погладить тебя по головке?
В толпе послышался хохот. Кто-то из пацанов аж присвистнул, а здоровенный мужик лет тридцати, опершись на какую-то железяку, потёр руки и довольно ухмыльнулся:
— Наконец-то хоть что-то интересное! А то закисли уже.

Белый покраснел. Ярость, она душила его изнутри. Глаза налились кровью, ноздри раздулись. Он шагнул обратно, вплотную, и ткнул мне пальцем в грудь:

— Ты, мразь, вообще рамсы попутал? — зашипел он, брызгая слюной. — Думаешь, если толпа ржёт, так я тебя не трону? Да я тебя хоть при всех размажу, и никто слова не скажет. Понял, гнида?!

— Руку убрал, — спокойно, слишком спокойно ответил я, глядя на его палец, всё ещё упирающийся в мою грудину. — По-хорошему прошу. Убери, руку.

— А то что? — он снова толкнул, на этот раз сильнее.

— А то я тебе её сломаю, — процедил я одними губами. — В двух местах. И твои три года стажа, тебе не помогут её обратно собрать.

Его терпение лопнуло. Он замахнулся — и кулак влетел мне в челюсть. Зубы клацнули, онемели разом, будто током шибануло. Голову мотнуло в сторону, перед глазами поплыло, но я удержался на ногах. Во рту тут же стало горячо и мокро. Я провёл языком по зубам — все на месте, уже спасибо, — и сплюнул на асфальт. Кровь смешалась со слюной в грязно-розовую жижу. Фу, мерзость.

Я хрустнул шеей, разминая плечи, и с первого удара — резкого, под дых, — сложил его пополам. Белый захрипел, согнулся, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Пять лет в полиции — это не просто строчка в трудовой.

А затем, как вишенка на торте, с вертухи — резкий разворот корпуса, нога по дуге — и мой ботинок впечатался ему в голову. Глухой, сочный звук удара разнёсся по двору. Он рухнул на асфальт, даже не вскрикнув, и скорчился, держась за живот, будто его переехало грузовиком.

Двор взорвался. Гул голосов, крики, топот ног по асфальту — всё смешалось в один сплошной шум. Кто-то ахнул, кто-то матом выругался, кто-то заорал во всю глотку:

— Эй! Карен!

К нему тут же сбежались, как мухи на падаль. Засуетились, загомонили, начали поднимать, трясти за плечи, хлопать по щекам, пытаясь привести в чувство. А он лежал, скрючившись на боку, как побитый пёс, и только стонал сквозь зубы, закатив глаза. Вставать не спешил. Видно, крепко я его приложил.

— Ты псих! Ты его убил?! — заорал на меня один из них, разворачиваясь всем корпусом.

— Ай, Тимур! Что же ты натворил?! — крикнул второй, приводя белого в чувства.

Я открыл рот — и закрыл. Сказать было нечего. А что тут скажешь? Он первый полез! Оправдывал я себя мысленно, цеплялся за эту правду, как за соломинку. Но осознание всего пиздеца уже накатывало, раздавливая оправдания в труху. Меня же и вправду уволить могут. Вот блядь. Из-за этого белобрысого козла. Из-за его поганого характера и моего длинного языка. Всё полетит к чертям — план, Арам, Милена, мои деньги, всё, что мы с Витей выстраивали по крупицам. Один удар — и весь мой грёбаный джекпот коту под хвост. Гениально, Тимур. Молодец.

— Что происходит? — на шум прибежал Аби. Взметнул брови вверх, оценивая ситуацию. Взгляд скользнул по Карену, растекшемуся по асфальту, по толпе, по мне. — Что с ним?

— Этот псих вырубил его! — выкрикнул кто-то из толпы, топя за Карена. — Ни с того ни с сего накинулся!

— Хазанов! Ты совсем страх потерял? — Аби перевёл на меня взгляд, в шоке округлив глаза.

— Да врут они! Он сам начал! — выпалил я, и сам поморщился. Детский сад. Отговорки пятиклассника, честное слово. Но что в голову пришло, то и ляпнул.

— Аби? — раздался сзади ледяной голос.

Ну конечно. Полный комплект. На веранде, опершись о перила, стояла Милена. Смотрела вниз, на весь этот балаган, и губы её кривились в знакомой, брезгливой усмешке.

— Что здесь случилось? — повторила она, медленно спускаясь по ступенькам. Взгляд скользнул по Карену, всё ещё валявшемуся на асфальте, по толпе, по Аби, и остановился на мне. Тяжёлый, как приговор.

— Вот, — Аби мотнул подбородком в сторону лежавшее тела.

Милена застыла. Я видел, как в ней сначала что-то оборвалось, а потом туго натянулось. Её Карен, её комнатный цербер, который при ней даже голос-то повысить боялся, валялся на грязном асфальте, раскинув руки, а вокруг столпилось это стадо — кудахчут, причитают, будто уже холмик над ним насыпали.

— Я не поняла, вы что здесь устроили?! — голос полоснул по двору, ударился о стены и посыпался сверху битым стеклом. — Совсем одурели?! Скотный двор развели! Кто его ударил?!

И мы замерли. Детский сад, младшая группа, а она — разъярённая мамаша, у которой обидели самого слюнявого любимчика. Двадцать голов, двадцать тупых, предательских рож — и все разом, как по щелчку, повернулись ко мне. Со всех сторон — глаза. Ненавидящие, трусливые, ждущие казни. Ну и пёс с вами.

— Хазанов, — выдохнула Милена, и в этом выдохе было больше приговора, чем в ином крике. Она шла на меня тяжело, с расстановкой, и каждый удар её каблуков об асфальт был точкой в моём приговоре. Цок. Цок. Цок. — Доигрался. А я тебя предупреждала.

Арамовна улыбнулась, прикусив губу. Стоя на одном уровне со мной, она смотрела мне в глаза, и её радости не было предела. Упивалась победой. Чистый, концентрированный яд в человеческом обличье.

— Я обещала, что тебя выпрут с позором. И я свои обещания выполняю. — Она подалась вперёд и выдохнула мне в самое ухо: — Теперь ты узнаешь своё место, щенок.

Вот же... да как она смеет? Я нахмурился, сжал кулаки до хруста. Щенок, значит? Щенок?!

Воздух между нами сгустился, стал плотным, затрудняя дыхание. Она не отступала — стояла вплотную, сверлила взглядом, и я видел: у неё тоже пульс на шее бьётся чаще, чем надо. Ненависть чистейшей пробы, да. Но под ней тлело что-то ещё, неоформленное, невысказанное. Как угли под золой — не видно, а жжёт. Мы мерились взглядами, и в этой дуэли не было победителя. Только напряжение — острое, опасное, от которого воздух потрескивал.

Она смотрела на меня, как смотрят на врага, которого хочется не просто стереть с лица земли, а сломать со вкусом. А я смотрел на неё и думал: почему из всех баб, что мне встречались, именно эта — злая, властная, невыносимая — заставляет меня кипеть? Почему я вообще стою и молчу, а не посылаю её к чёрту?

Я молчал. И где-то глубоко внутри, под слоями злости и усталости, ворочалось поганое, унизительное чувство. Не страх. Нет. Что-то хуже. Она задела меня. Задела моё мужское, моё самолюбие, мою гордость — всё то, на чём я стоял. И от этого хотелось не просто ответить, хотелось уничтожить её.

— Собирай вещи, Хазанов. У тебя час, — она подмигнула мне с таким превосходством, словно уже подписала приговор и с наслаждением зачитала его вслух. Каблуки развернулись к особняку, волосы качнулись по спине.

И тогда я сделал шаг.

Перехватил её за локоть. Не грубо — стально. Пальцы сомкнулись, не давая вырваться, и она замерла от неожиданности. Никто здесь не смел касаться Милены Эскобар без её позволения. А я посмел.

— Ты торопишься, Милена Арамовна, — произнёс я тихо, почти шёпотом, склонившись к самому её виску. Так, чтобы никто из толпы не услышал. Только она. — Поспешишь — людей насмешишь. А я бы на твоём месте не смешил.

Она дёрнулась, но я держал. И тогда опустил взгляд вниз — туда, где под тонкой тканью платья угадывался ещё совсем лёгкий, но уже заметный изгиб живота. Тот самый, что она прятала от всего дома. От семьи. От отца. Ото всех.

— Если я уйду сегодня, — продолжил я, чеканя каждое слово, — то уйду не один. А в компании громкой новости. Представляешь, какой переполох начнётся? Дочь Арама Эскобара, гордость рода, с безупречной репутацией... и вдруг такой сюрприз.

Она вскинула голову и встретила мой взгляд. И в этих чёрных глазах, в глубине, где только что плескалось ледяное торжество, теперь полыхал огонь. Не страх. Никогда — страх. Только ярость женщины, которую загнали в угол и которая ещё не решила: убить обидчика сразу или растянуть удовольствие.

— Так что, Милена Арамовна, — я отпустил её локоть и отступил ровно на шаг, не разрывая зрительного контакта, — решайте. Либо мы расходимся мирно, и ваш секрет остаётся при вас. Либо мы выходим через эти ворота вместе. И тогда уже не я, а вы будете собирать вещи.

Тишина звенела между нами, как натянутая тетива. Она смотрела на меня — и я чувствовал, как воздух вибрирует, как два хищника встретились на одной тропе и пока не решили, кто первым пустит кровь.