Пролог
«Чтобы моя роза спала спокойно»
Татарский пират.
Двадцатое.
Дата, загнанная в память, как шрам. День, когда мир должен был рухнуть или начаться заново.
Я сидел в своей стеклянной клетке, словно в аквариуме, затянутом стальной решеткой, и наблюдал, как зал суда погружается в ад. Это не было похоже на хаос. Это было как древний, яростный ритуал. Сводчатый потолок, помнящий императоров и расстрельные приговоры, дрожал от гула. Воздух стал густым, как смола, испарениями пота, ярости и дешёвого парфюма.
А крики...боже эти крики. Они рвали барабанные перепонки, это были не слова, а чистые животные визги, выворачивающие душу наизнанку. Когда одни требовали моей головы, а другие молили о пощаде, которую я сам не просил.
Попытка судьи навести порядок своим молотком была такой же бесполезной и жалкой, как если бы кто-то попытался перекричать бушующий океан, хлопнув пробкой от бутылки. Прокурор, разъярённый бык, орал на моих адвокатов, тыча в меня пальцем, его речь была шипением ядовитой змеи. Юристы, стая гиен, рвали друг другу глотки за кости моего дела. Полицейские, следователи, все они были шестерёнками в огромной, грохочущей машине под названием Правосудие. И сегодня эта машина должна была перемолоть мою судьбу. Решить, куда меня отправят — в зону или на нары смертников.
Решали, кому отдать мою душу. Государству? Тюрьме? Палачу?
Смешной вопрос. Души уже не было, с того момента как я отдал её. Отдал там, в другом мире, который пах цветами и асфальтом после дождя. Отдал ей — моей розе. Единственной, кто имел право на неё.
И пока снаружи здания бушевал митинг, гремели сирены, а люди сливались в единый гулкий рёв, мне было всё равно. Весь этот шум не имел для меня никакого значения. Он был где-то далеко, за толстым стеклом. Сквозь рёв толпы я прорывался к одному-единственному образу: она спит. Щека прижата к подушке, ресницы отбрасывают тени на скулы, а за окном нашей комнаты тихо шумит ночной город.
Я сделал для этого всё. Каждое падение, каждый грязный поступок, каждое преступление против их убогих законов.
Всё это было кирпичами в стене, ограждающей её покой. Я совершил все эти преступления, пошёл на все жертвы ради одной-единственной цели: чтобы моя роза могла спать спокойно.
Пусть они кричат.. Пусть спорят, что вершат правосудие. Их крики всего лишь фон, белый шум за стеклом моей реальности.
Знал самое главное. Я сделал всё, что должен был сделать. И ради этого, любой приговор был правым. Любая цена, оплачена. Даже та, что сейчас выставит на торги этот сумасшедший дом.
— Все присутствующие, встать! Суд удаляется для вынесения решение! — голос секретаря, холодный и отточенный, разрезал воздух зала. Воздух загустел. Приглушённый скрип дерева, шёпот, вздохи, всё стихло, оставив после себя звенящую, тягучую тишину. Казалось, само время затаило дыхание. Когда мантия судьи скрылась за дверью, зал взорвался.
Где-то рыдали, где-то кричали от возмущения, где-то одобряли. А я, глядя в зал, видел не лица, лишь размытые пятна. Мои губы тронула странная, почти неземная улыбка. Я медленно встал с скамьи, и в голове пульсировала лишь одна ясная, холодная мысль: поскорее бы это закончилось.
После, к моей клетке приблизились двое охранников. Металлический лязг ключа, и дверь отворилась. Вошёл старший мент, я по привычке протянул руки для наручников, привычно, почти машинально. Холод стали сомкнулся на запястьях, менты развернули меня, заломили руки за спину и, нагнув, повели прочь.
В коридоре, пропитанном запахом старой пыли и отчаяния, стояла Камилла. Она сжимала руку Есении. Девочка, не понимая тяжести момента, разрывала гробовую тишину коридора своим чистым, звонким голосом:
— Папа!
Я успел улыбнуться ей, подмигнул, короткий, ободряющий знак сквозь маску равнодушия. Но следующий миг выжег всё. Грубый удар по затылку от охранника вогнал лицо в полумрак, а на Камиллу обрушился чей-то хриплый, злой крик о молчании.
Меня втолкнули в камеру, где я торчу уже полгода. В комнате было пусто, администрация боится подселять ко мне других зэков. Вдруг снова найдут чей-то труп.
Присел на краешек койки, и она тут же прогнулась, жалобно застонав. Казалось, даже вздохни слишком сильно, и эта консервная банка развалится подо мной. Рука сама потянулась за пазуху. Нашла холодный металл кулона. Раскрыл, и вот она. Фотография.
Моя роза. Мой глоток воздуха в этой затхлой камере. Мой единственный сон и единственный день. Сжал кулон в пальцах так, что металл впился в ладонь. Господи, как же я по тебе скучаю...
Постарался вдохнуть полной грудью, держаться ведь нужно. Но рёбра уже тряслись, ломая ритм спокойствия. Семь, сука, целых семь лет я пытаюсь собраться. А хватает одного взгляда на её фото, и по щекам уже течёт река из слёз. Почти шестьдесят лет жизни, и ни единой слезы, даже когда в детдоме оставили, хлопая дверью за спиной. Ни единого срыва, даже когда земля густо стучала по крышке гроба матери. Всю жизнь был скалой, гранитом. А теперь рассыпаюсь в прах от одной лишь фотографии.
Я зажмурился, прикрыл лицо ладонями, и вдруг она возникла передо мной. Не воспоминание, а словно живая. В том самом белом платье, что облегало её фигуру, будто вторая кожа. Стояла, чуть склонив голову, и смотрела на меня своей пронзительной улыбкой, той самой, от которой сердце сначала замирало, а потом начинало биться с такой бешеной силой, словно сейчас вырвется из груди.
Внутри всё опрокинулось и пошло ко дну. Волна жгучего жара ударила в горло, сжала виски тисками. Я сглотнул ком, засевший где-то под рёбрами, но он не сдвинулся с места, лишь выдавил наружу слёзы. Они текли сами, обжигая кожу, как кислотой. Медленно, неотвратимо, я, с каждым днём, тихо сходил с ума. Без неё не мог сомкнуть глаз, лишь метался на мокрой от пота простыне, пока сознание не проваливалось на несколько минут в короткий, обрывистый кошмар. Не мог проглотить и куска, пища вставала комом в горле, вызывая тошноту.
Она была для меня всем. Воздухом, который нельзя вдохнуть. Светом, который не согревает. Без неё жизнь превратилась в одну сплошную, изощрённую пытку, самую мучительную и бессмысленную. Я не мог существовать. Просто не мог.
А чтобы ослабить свои мучения, снова доставал заветный листок, смотрел на снимок до головокружения, пока глаза не начинали болеть от напряжения. Потом приходили слёзы. Рыдал. Часами, без остановки, без мыслей, без надежды. Я просто плакал, пока внутри не оставалось ничего, кроме выжженной, безжизненной пустыни, густо припорошенной пеплом.
Но сегодня произошло нечто. Из моих горьких страданий, меня выдернул резкий скрежет замка. Голова тяжело поднялась, в проёме распахнутой двери вырисовывались двое охранников, чёрные силуэты на фоне тусклого света коридора. Я грубо вытер лицо рукавом, смахивая позорную влагу, и поднялся, натягивая на себя давно привычную маску безразличия.
— Хасанов, на выход, — буркнул первый, а второй потряс металлом наручников. Я коротко выдохнул и шагнул вперёд, протянув руки для холодных объятий стали.
Потом меня втолкнули в знакомую комнату для допросов, но вместо привычных следователей за столом сидела какая-то девчонка. Лет двадцати, не больше. В руках она нервно перебирала папку с бумагами, а на столе рядом стояла камера на штативе, её бездушный объект был направлен прямо на меня. Усадили напротив, дверь с грохотом захлопнулась, а охранники скрылись в соседней комнате за темным стеклом.
— Что за цирк? — я медленно поднял брови. В голосе не было ни капли эмоций, лишь стальная нить невысказанной угрозы.
— Здравствуйте, меня зовут Эльвира, — её голос прозвучал нарочито светло, а на губах играла кривая, почти неестественная улыбка. — Сегодня я хотела бы взять у вас интервью и обсудить те жизненные вопросы, которые волнуют наших зрителей.
Я медленно скривил губы, будто пробуя на вкус эту нелепую ситуацию.
— Обязательно у меня? — фыркнул, смотря на неё сверху вниз, — Неужели других ублюдков не нашлось?
— А как же! — её голос прозвучал слащаво-восторженно, будто она обращалась к кинозвезде. — Вы же легенда! Тот, кто годами ловил самых опасных преступников, а теперь... — она сделала драматическую паузу, — сам стал главным героем. Я пишу про вас книгу. Не просто биографию, а целую историю вашей жизни.
Я неспешно наклонился вперёд, и наручники с тяжелым лязгом ударили по столу.
— Понимаешь в чём разница между мной и обезьянкой в зоопарке? — мой голос прозвучал тихо, но каждый слог был отточён как лезвие. — Обезьяне не приходится слушать этот бред. Начальник! — я резко повернулся к зеркальному стеклу, — Кончай этот цирк! Выпускай!
Почти мгновенно из динамика раздался хриплый, полный раздражёния голос:
— Хасанов, будешь выполнять что скажут! — последовала тяжёлая пауза. — Или сегодня будешь лизать стену вместо ужина. Выбор за тобой.
Я откинулся на спинку стула, и воздух вырвался из груди с глухим стоном. Моё лицо скривилось в нечто, что должно было стать улыбкой, но превратилось в оскал затравленного волка.
— Ладно, — пробурчал я, и слово обожгло горло. — Задавай свои вопросы.
— Начнём, — её пальцы щёлкнули кнопкой камеры с отточенным, бездушным щелчком. Папка раскрылась, страницы зашуршали, словно крылья моли у огня. — Как вы пришли к своей профессии?
— Ногами, — отрезал я, впиваясь взглядом в потолок, словно мог прожечь его насквозь.
Она сжалась, будто по спине пробежали ледяные мурашки.
— Поняла. Тогда давайте обсудим ваш... криминальный период.
Во мне дёрнулось что-то древнее и злое.
— Хочешь узнать, как я торговал людьми? — моя улыбка растянулась, обнажая сжатые зубы. — Всё до смешного просто. Ловил, выкупал из тюрем, а потом отправлял за границу, как бракованный товар. Сыто твоё любопытство, писательница?
— А можно подробнее? — в её голосе заплясали нотки любопытства, но взгляд выдавал животный страх.
— Если начну рассказывать подробности, — я медленно наклонился вперёд, и прутья решётки отбросили на моё лицо полосатые тени, — тебя потом не откачают.
— Хасанов! — вырвался из динамика голос, режущий тишину как нож.
— Молчу.
— Тогда, может, поговорим о вашем семейном положении? — она нервно провела пальцем по строке в папке, — Милена... Арман... новна...
Пальцы сами сжались в камень. Как же хотелось вырвать её глотку вместе с этим коверкающим языком. Я лишь закатил глаза, чувствуя, как ярость пульсирует в висках.
— Арамовна. Милена Арамовна, — прорычал я, вкладывая в каждую букву вековую ненависть. — Запомни, раз и навсегда.
— Арамовна, точно, — она выдавила улыбку, якобы не замечая смертельного холода в моём взгляде. — Как вы с ней познакомились?
— Это, — мой голос упал до шёпота, но пригвоздил её к месту, — не твоё дело. И если это имя ещё раз прозвучит из твоих уст, твоя книжка станет посмертной.
— Ну я же журналистка! — выпалила она, и в голосе зазвенели нотки истерики. — Собираю информацию, пишу статьи! Это моя работа!
Я медленно провёл языком по внутренней стороне зубов, изучая её.
— Надеюсь, и тонешь ты так же отменно, как и пишешь, — мои слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые, как надгробный камень.
Дверь с оглушительным грохотом отворилась, и в помещение ворвался шквал камуфляжа и ярости. Трое охранников, тяжело дыша, с глазами, полными животного страха перед возможным гневом начальства.
— Вы не пострадали, мисс? — один из них, щёки трясясь от напряжения, буквально бросился к девушке, заслоняя её собой.
Уголки моих губ поползли вверх в кривой усмешке.
— А вот и долгожданное развлечения, — прохрипел я в тот миг, когда их цепкие пальцы впились в мои плечи, стальные капканы, не оставляющие шанса на сопротивление.
Старший из них, с лицом, искажённым ненавистью, придвинулся вплотную. Его дыхание, пахнущее дешёвым кофе и злобой, обожгло мою кожу.
— Я же предупреждал, отброс! — его голос был похож на скрежет железа, а последовавший за словами удар коленом в солнечное сплетение выжег всё сознание в белое каление.
Мир опрокинулся, поплыл, залитый багровой пеленой. Я рухнул на колени, бетон холодно встретил кости.
— За что... — Сквозь огненную волну боли, вырывающую из груди хрип, просипел. — Всего лишь, поговорил...
Второй охранник, его лицо расплывчатое пятно в помутневшем зрении, с силой вдавил моё лицо в шершавый, холодный пол.
— Это дочь генерала, мудак! Ты в своём уме вообще, с ней так разговаривать? — его крик был полон леденящего душу ужаса, будто он уже видел последствия этой встречи.
Они грубо подняли меня с пола, вывернув руки так, что суставы затрещали. Бросили меня вперёд, в сторону коридора. Я шёл, сгорбившись, сплеча в сплету, но по-прежнему усмехался. Дверь захлопнулась, оставив за спиной запах недоумения и дорогих духов.
Боль от удара жила в теле долгие часы, пульсируя в такт ударам сердца. Я лежал на жёстком тюремном матрасе, скрючившись калачиком, пытаясь найти позу, в которой было бы хоть чуть-чуть легче. Но спазмы в животе были безжалостны, они скручивали мышцы в тугой, болезненный узел, не давая ни на секунду забыться сном. Эта агония растянулась на все оставшиеся до утра часы, превратив ночь в бесконечный кошмар наяву.
Последующая неделя стала однообразным сценарием. День за днём, одни и те же залы для слушаний. Один и тот же сюжет: обвинители, чьи лица искажались от ненависти, выкрикивали всё новые и новые обвинения, вскрикивая о том, какой же я чудовищный урод, монстр, недостойный имени человека. И тут же, голоса тех, кто пытался меня оправдать, звучащие робко и обреченно, словно шёпот в ураган. Их слова тонули в грохоте чужих эмоций. А я сидел в своём аквариуме, безучастный, слушая этот оглушительный гул человеческих страстей, который уже не имел надо мной никакой власти.
В один из таких дней, измученных однообразием судебных тяжб, мои юристы совершили невозможное, выбили мне свидание с дочерью.
Когда меня усадили в ту самую кабину с грязным телефонным стеклом, за которым я должен был общаться с самым дорогим, что у меня осталось, комок подкатил к горлу с такой силой, что я едва сдержался. И увидел её.
Моя девочка. Вылитая жена, те же шелковистые каштановые волосы, та же родинка у глаза, что придавала её лицу озорное очарование, те же бездонные карие глаза, в которых можно было утонуть. Она была уменьшенной копией моей розы, её живым отражением.
— Папа! — её шестилетний голосок прозвенел, как колокольчик, а маленькая ладошка прижалась к стеклу.
— Привет, золотце, — выдавил я, и моя улыбка в тот миг была самой настоящей, какой не было, наверное, много лет.
— Я так по тебе скучаю... А когда ты уже вернёшься домой? — её глаза смотрели на меня с такой безграничной верой, что в груди заныло знакомое чувство любви.
— Скоро, солнышко моё, очень скоро, — я прижал ладонь к холодному стеклу, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Папа всегда будет рядом.
— А мы пойдём гулять в парк, как раньше? На каруселях кататься?
— Конечно, пойдём, — я чувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. — Разве я когда-нибудь отказывал своей принцессе?
Рядом с Есенией возникла Камилла. Она мягко взяла у дочки телефон и заняла её место, прижав трубку к уху. Тень легла на её лицо, подчеркивая усталость вокруг глаз, но взгляд оставался твёрдым и ясным.
— Как ты там? — её голос прозвучал приглушенно, словно она боялась разбудить чью-то боль.
Я пропустил её вопрос мимо ушей, впиваясь в неё взглядом, пытаясь прочитать между строк правду.
— Ты ходила на могилу к Милене? — мои слова прозвучали резко, без предисловий. Я хмыкнул, чувствуя, как нос закладывает от нахлынувших чувств, от этой вечной, ноющей раны, что никогда не затянется.
— Да.
— А розы... носила?
— Шестьдесят три алых бутона. Ровно столько, сколько ты просил. Каждый четверг.
Воздух, который я не замечал, что затаил, с шумом вырвался из лёгких. Словно тяжёлый, невидимый камень, давивший на сердце все эти месяцы, наконец свалился в бездну.
— Спасибо, — прошептал я, и это короткое, простое слово вобрало в себя всё, и горечь вины, и горькое утешение, и немую просьбу продолжать хранить ту единственную нить, что ещё связывала меня с прошлым, где я был счастлив.
— А что суд решил? — Камилла перевела взгляд на Есению, которая стояла рядом, рассматривая плакаты на стенах, а затем снова посмотрела на меня.
— Пока ничего. — Я не отрывал глаз от дочери. — Одни требуют мою голову на блюде, другие пытаются найти оправдания. Цирк, да и только.
— Ну мы же не в средневековье живём, — она прижала телефон крепче, будто боялась, что наши слова могут подслушать. — Смертной казни не будет. Максимум, лет тридцать.
— Угу, — я горько усмехнулся. — И выйду на свободу под девяносто, если вообще доживу. Или сгнию тут, как последний отброс.
— Хватит нагнетать, — её голос дрогнул. — У тебя есть ради кого жить. Прекрасная дочь растёт.
— Дочь, — я с силой провёл рукой по лицу, — с которой мне не дают общаться твои же родственники. От которой они меня отгородили, как от прокажённого.
— В каком-то смысле... они правы, — тихо проговорила она, не встречая моего взгляда.
Воздух в кабине вдруг стал густым и тяжёлым.
— Значит, и ты считаешь меня отбросом?
Она приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, оправдаться, объяснить. Но я резко поднял руку, прерывая её.
— Дай трубку дочери.
Это была не просьба. Это был приказ, прозвучавший тише шёпота, но громче любого крика.
Без малейших колебаний Камилла передала телефон моей малышке и отошла от кабины, оставив нас наедине. Я снова мог любоваться ею, этим маленьким чудом, ради которого стоило дышать.
— Тебя никто не обижает, солнышко? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Она энергично замахала головой, волнистые пряди разлетелись в стороны.
— Нет, пап, все со мной дружат! — её лицо вдруг осветилось мыслью. Она обернулась и позвала Камиллу. Та через мгновение вернулась с небольшим пакетом. — А я тебе рисунок нарисовала и... Тиму принесла!
— Кого это ты принесла? — я прищурился, растягивая улыбку во всю ширину губ, лишь бы скрыть, как сжимается горло.
Она торжественно достала из пакета маленького единорога. Он был белоснежным, с невероятно мягкой шёрсткой и длинной гривой цвета летнего неба.
— Это Тима, — объявила она, прижимая игрушку к стеклу. — Я его в честь тебя назвала.
— Тимур Хасанов, время вышло. — Дверь кабины со скрипом открылась, и в проёме возникла тёмная фигура охранника.
Сердце сжалось в комок. Я прижал ладонь к стеклу, пытаясь в последний раз запечатлеть в памяти её личико.
— Зайка, мне пора... Мы обязательно увидимся, — голос предательски дрогнул, но я заставил себя улыбнуться, хотя её сияющие глазёнки сразу же потухли.
— Папа! — её тонкий голосок прозвенел как колокольчик, полный детской тоски и непонимания.
Медленно подняв руку, я помахал ей на прощание, пока охранник грубо выводил меня из кабины. Когда дверь захлопнулась, отсекая последнюю ниточку, связывающую меня с прежней жизнью, я прислонился лбом к холодной стене и выдохнул. Этот выдох был похож на стон, в нём была вся боль, вся тоска и вся безысходность. Но не успел и на секунду погрузиться в мысли. Дверь снова отворилась, и меня, не объясняя причин, вывели в коридор. Мы шли не к залу суда и не в камеру, маршрут был незнакомым, ведущим в самые тайные крылья тюрьмы.
— А куда мы? — спросил я, натягивая маску безразличия.
— Заткнись, — последовал грубый ответ, подкрепленный коротким, унизительным прикладом по затылку.
Меня толкнули в комнату, с первого взгляда похожую на допросную, но лишенную камер. Воздух был спертым и холодным. И тогда я увидел его. Мужик стоял у стола, ко мне спиной, его поза была неестественно неподвижной. Меня усадили на стул, намертво приковали наручниками к металлическому кольцу в столе, и охранники молча вышли, оставив нас наедине.
Тишина затянулась, густая и зловещая.
— Так и знал, что не уймёшься, — раздался наконец хриплый, пропитанный дымом и цинизмом голос. Мне не нужно было видеть его лицо, я узнал бы этот голос из миллиона.
— Ух ты, майор, — я ядовито усмехнулся. — Неужели соизволил навестить? Или пришёл попрощаться?
Он медленно, почти театрально, обернулся. Его лицо было таким же изрезанным морщинами, но в глазах горел новый, холодный и опасный огонь.
— Не язви. — Он тяжело опустился на стул напротив, и тот жалобно заскрипел. — Я здесь, чтобы помочь тебе.
Я неестественно наклонил голову, и тихий, сдавленный смешок вырвался из моей груди. Он нарастал, превращаясь в истерический хохот, который сотрясал всё тело. Я закрыл лицо ладонями, пальцы впились в кожу, но смех не унимался, становясь всё более горьким и безумным.
— Ты?.. Помочь?.. — я с силой провёл руками по лицу, будто пытаясь стереть эту гримасу. — Ты убил мою жену! Мою Розу! — мой голос сорвался на крик, заполнивший всё пространство комнаты. — Какая от тебя, помощь?!
Он не моргнул, его взгляд был спокоен и тяжёл.
— Я её не убивал.
— Не лги! — я рванулся вперёд, и наручники болезненно впились в запястья. — Мы оба знаем, что было! Я там был! Я видел своими глазами!
— Успокойся. Ты ведь знаешь, что бывает за нападение на сотрудника.
— Ещё бы, — я сдавленно выдохнул, пытаясь загнать обратно ярость, что клокотала внутри. — Говори, зачем пришёл, и давай покончим с этим спектаклем.
— У меня есть план, как тебя отсюда вытащить. И я готов помочь, — Он упрямо смотрел в стену позади меня, его пальцы сцепились в белый от напряжения замок.
— Обойдусь без вашей помощи, господин майор, — я намеренно растянул звание, вкладывая в него всю горечь и призрения.
— Тимур, хватит! — его голос надломился, сорвавшись на крик. Впервые за все эти годы в нём не было ни казённой строгости, ни начальственного тона, лишь сдавленная боль. — Господи, да сколько же лет прошло!
— Семь.
— У тебя... дочь растёт, — он произнёс это тише, и его пальцы разжались, легли на стол ладонями вниз. — Прекрасная девочка. Неужели ты не хочешь быть рядом? Видеть, как она взрослеет?
Он откашлялся, взгляд его скользнул по стене, будто ища опоры, прежде чем снова вернуться ко мне. В уголке его глаза дрогнула крошечная мышца, почти незаметно, но я это заметил. Холодная волна прошла по спине, заставив меня выпрямиться. Медленно, практически механически перевёл на него взгляд, чувствуя, как сжимаются кулаки под столом.
— А, понимаю, — мои губы искривились в безрадостной улыбке. — Теперь и её решил к себе прибрать? Сделать очередной пешкой в своих играх? Как и Милену?
Его лицо застыло, как каменная маска. Он медленно поднялся, и тишина в комнате стала вдруг звенящей. Даже стул не скрипнул.
— Что? — его голос был не громким, а тяжелым, как свинец, и каждое слово падало в тишину с отчетливой, мертвой ясностью, — Ты о чём?..
— Все знали, как ты сходил с ума по ней, — я горько усмехнулся, чувствуя, как накатывает старая, как мир, ярость. — А она предпочла меня. И ты не смог этого принять.
Я наклонился вперёд, стальные браслеты с хрустом впились в запястья. Стол затрещал под тяжестью моего веса.
— Ты не прикрыл её тогда. Это было не случайностью. Это была месть. — В горле встал ком, но я продолжил, давясь словами. — А теперь приполз с этой... гнусной комедией. Хочешь добить. Довести до виселицы своими руками, раз уж не получилось чужими.
Он сделал шаг, затем ещё один, пока его тень не накрыла меня полностью. Я почувствовал запах дешёвого одеколона и чего-то кислого, пот, страх или злость.
— Я дал тебе шанс, — его голос был едва слышен, но каждое слово впивалось в сознание. — Но твоё упрямство всегда было твоим недостатком.
Удар под диафрагму пришёлся со всей силы, заставив тело согнуться в неестественной судороге. Воздух с хрипом вырвался из легких, и я остался сидеть, склонившись вперёд, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха ловил лишь прерывистые, бесполезные вздохи.
— Сгнивай здесь.
Его шаги прозвучали как приговор. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, который отозвался эхом в пустой комнате и в моей израненной душе.
Пару дней спустя.
Утро началось, как обычно, с бессмысленных переговоров с моими юристами. Я сидел, сложив руки на груди, и наблюдал, как Юра нервно мерил шагами комнату, от стены к стене, будто загнанный лев в клетке.
— Ты вообще осознаёшь, что их полномочия превышают твои? — он замер, уставившись на меня.
— А за что я тебе, собственно, плачу? — зевнул я, растягивая слова. — Именно, чтобы мы стали выше их закона.
— Не надо было людьми торговать, — скривился он, плюхаясь на стул напротив.
— А чем, по-твоему, мне стоило заняться? — я поднял брови, разводя руками с притворной наивностью. — Может, пойти учиться, как ты?
Он закатил глаза, устало снял очки и потёр переносицу, словно пытаясь стереть накопившееся раздражение.
— Пойми раз и навсегда, мы с Дубом не вытянем тебя отсюда. Просто не вытянем. — Он уставился на меня, ожидая ответа.
— Тогда ты здесь зачем?
Он медленно наклонил голову, и в этом простом движении было столько снисходительного раздражения, что я почувствовал, как челюсть сжалась до хруста.
— Я что, непонятно сказал? — слова вышли сквозь зубы, обжигая губы. — Проваливай. Отсюда.
Юра замер на секунду, его взгляд стал пустым и профессиональным. Затем короткий кивок, не мне, а ситуации. Он поднял папку, чётким движением защёлкнул замок и направился к выходу, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
Взгляд уставился в грязное окно, где между прутьев решётки виднелись клочки блеклого неба. Вдруг уголок глаза задёргался, сучий нервный тик, возвращавшийся в самые невыносимые моменты.
— Роза... — выскользнуло беззвучно, лишь шевелением губ, но эхом отозвалось в тишине комнаты.
Тринадцатое августа.
Воздух в зале суда взорвался. Едва я переступил порог, как на меня обрушился шквал, не аплодисментов, нет, а дикого рёва, шипения и проклятий. И знаете, в этом хаосе я почувствовал себя кинозвездой, как Майкл Джексон вышедший к своим самым яростным фанатам. Только вместо цветов они швыряли в меня ненавистью. Это был мой последний, самый громкий выход в свет.
Меня приковали к деревянной скамье в прозрачной клетке, как цепного пса. И будто по сигналу, зал начал заполняться «зрителями» — теми, кому не терпелось увидеть финал моего падения. Адвокаты с лицами, высеченными из льда. Юристы, чей взгляд был острее скальпеля. Секретарь, готовый внести мой приговор в историю. Полиция, что смотрела на меня с холодным торжеством. Все они, каждый в этом зале, вложили частичку себя, чтобы построить эти стены вокруг меня.
— Всем встать! Суд идёт! — голос судебного пристава разрезал гул, как нож.
В наступившей тишине, звенящей, как натянутая струна, в проёме двери возникла тёмная мантия. Судья. Весь зал, включая меня, замер в едином порыве. Его появление было ритуалом, а наш подъём данью незыблемой власти Закона, который сейчас должен был вынести мне вердикт.
Он занял своё место, и его взгляд, тяжёлый и всевидящий, медленно обвёл зал, на мгновение задержавшись на мне.
— Уважаемые присяжные заседатели, уважаемые стороны, — его голос был низким и безразличным, словно он читал прогноз погоды, но каждое слово падало в гробовой тишине с весом гири. — По уголовному делу Хасанова Тимура Матвеевича судом вынесено решение.
Он открыл папку с чёрной, как сама вечность, корочкой. Шорох бумаги в гробовой тишине прозвучал громче любого выстрела. И начал проговаривать. Медленно, монотонно, поправив свои очки.
— Подсудимый Хасанов Тимур Матвеевич. Вам вменяются деяния, перечёркивающие саму человеческую сущность. Вы лишили жизни тех, кто имел право дышать этим воздухом: Ашота Билецкого, Романа Краснова, Анастасию Шабай, Карена Морозова, Льва Кузнецова...
Он сделал паузу, и его взгляд, тяжёлый как свинец, уставился на меня. Шёпот в зале напоминал шелест осенних листьев.
— Но есть нечто, что делает эти преступления ещё чудовищнее. Следствие установило ваше участие в торговле людьми. Вы не просто отнимали жизни — вы превращали их в товар.
Тишина в зале стала абсолютной, густой и тягучей, как мёд. Каждый присутствующий замер, вглядываясь в непроницаемое лицо судьи, осознавая чудовищную тяжесть услышанного.
— Выслушав мнение сторон... — судья вновь поднял глаза, и в них читалась холодная, безжалостная неотвратимость, — суд постановил, назначить высшую меру наказания.
Он сделал паузу, давая этим словам прочно осесть в сознании всех собравшихся.
— Пусть ваша душа ответит перед высшим судом, — голос судьи прозвучал как приговор не только мне, но и всему, во что я когда-то верил. — Суд постановил: подсудимого Хасанова Тимура Матвеевича приговорить к — смертной казни.
Удар молотка прозвучал как единственный громовой раскат среди безупречно ясного неба, короткий, сухой и бесповоротный. Этот звук навсегда разделил время на "до" и "после".
Сердце будто сдавило тисками, а потом замерло. Я застыл, впиваясь взглядом в лицо судьи — в это вырезанное из айсберга безразличие. Весь мой мир, вся его хрупкая архитектура из свободи, мести и любви, рухнула без звука, и в груди осталась только густая, удушающая обида. Я же всего лишь... пытался быть стеной для своей Розы. Стеною, которая в итоге обвалилась и придавила нас обоих.
Поле зрения сузилось до тоннеля, в конце которого сидел этот человек в мантии. Глаза закатились, будто пытаясь спрятаться от приговора внутрь черепа. Колени подкосились, и я ощутил, как земля уходит из-под ног, хотя физически оставался стоять. В ушах воцарилась гробовая, звенящая тишина, будто кто-то выключил звук у вселенной.
Окружающий гул — дата, крики, возгласы, даже собственное дыхание — провалился в какую-то бездонную шахту. И из этой бездонной тишины всплыли, отчеканенные в воздухе, два слова. Они повисли передо мной, чёткие и неоспоримые, как надпись на собственной могильной плите: «Смертная казнь».
Но что-то внутри — не голос, а древний, шершавый инстинкт, тот, что будит зверя, когда на спину ложится взгляд хищника, вывернуло меня наизнанку и заставило обернуться.
В стороне от всей этой человеческой бури, в проходе между скамьями, стоял он. Майор. Его руки были спрятаны в карманах поношенного кителя, а на губах застыла та самая ухмылка — знакомая до тошноты, выученная до автоматизма. Не злорадная, нет. Спокойная. Победная. Та, что появляется, когда все пазлы наконец встают на свои места.
Комок, острый и живой, подкатил к самому горлу. Хотелось разрыдаться — от обиды? Мимо. От ясной, физической боли предательства, от осознания всей чудовищной глубины падения. Хотелось раствориться, исчезнуть, лишь бы не видеть этого тихого торжества в его глазах.
Только вместо слёз я лишь сжал кулаки. Так, что ногти впились в кожу ладоней, оставляя на влажной коже полумесяцы будущих синяков. Я не моргал, не отводил взгляда. Просто смотрел, впиваясь в него, как в точку отсчёта всей своей катастрофы. И в гробовой тишине, что воцарилась внутри меня, я мысленно, смакуя каждое слово, проклинал его. За всё. За каждый шаг, который он когда-то подсказал. За каждую надежду, которую он же и убил.
И будто почувствовав эту немую, горячую волну ненависти, его ухмылка дрогнула и соскользнула. На мгновение, всего на долю секунды, в его глазах всегда таких уверенных, таких расчётливых — мелькнуло нечто неуловимое. Не страх. Скорее... недоумение. Лёгкая растерянность человека, который увидел в мёртвом мясе последнюю судорогу. Он первым отвёл взгляд, резко, почти по-солдатски развернулся и быстро зашагал к выходу.
А я остался. Стоять. Смотреть в ту точку, где он только что был, но теперь видя лишь пустоту. Гул в зале, движения людей, чьи-то прикосновения, всё это растворилось, стало фоном. Внутри была лишь тишина, холодная и безразличная, как взгляд судьи. И в этой тишине медленно оседала одна-единственная мысль: всё кончено. По-настоящему кончено.
— Тимур! Вы меня слышите? — этот противный, писклявый голосок пробивался сквозь туман в моей голове, как гвоздь по стеклу.
Я медленно поднял голову. Передо мной снова стояла та самая журналистка, что допытывала меня ранее. Она щёлкнула пальцами прямо у моего лица, и я инстинктивно зажмурился, словно укрываясь от внезапной вспышки света.
— Я тут... — просипел я, пытаясь провести рукой по лицу, но снова ощутил холодный укус наручников, намертво приковывающих мои запястья к стулу.
— Ну так вы мне расскажете? — она уселась обратно, деловито поправляя очки.
— Что именно? — спросил я, чувствуя, как пустота затягивает меня снова.
— Вы что, издеваетесь? — она раздражённо вздохнула, постучав ручкой по блокноту. — Про вашу жену. Вы же обещали.
Я медленно мотал головой из стороны в сторону, чувствуя, как боль нарастает в висках, пульсируя в такт учащённому сердцебиению.
— Обещал? — Мои губы искривились в горькой усмешке. — Смешно.
— Я пыталась договориться по-хорошему, — её голос стал холодным и отстранённым, словно она говорила с неодушевлённым предметом. — Но вы не захотели.
Она резко повернулась к двери и чётко, почти механически произнесла:
— Аким! Входите.
Я повернул голову, и через мгновение в камеру вошёл крепко сбитый мужчина с чемоданчиком в руках. Без лишних слов он направился ко мне и начал надевать на мою голову какой-то аппарат с проводами. Я попытался сопротивляться, но он точным ударом в висок погрузил меня в темноту.
Сознание вернулось внезапно и мучительно, всё тело выгнулось в судорожной дуге от пронзившего его электрического разряда. Осмотрев себя, я увидел, что прикован к металлическому стулу, всё тело опутанное проводами, а за стеклом наблюдательной комнаты хохотали надзиратели.
— Это что за хрень? — я с трудом поднял взгляд на девушку.
— О, очнулись, — она сладко улыбнулась, поправляя камеру. — Что ж, начнём нашу беседу.
Она неторопливо перелистнула несколько страниц блокнота, сделала новую пометку и наконец подняла на меня взгляд.
— Итак, вернёмся к вашей первой любви. Насколько мне известно, вы называли её своей розой.
— Я же сказал... — начал я, но слова оборвались, когда всё тело пронзила судорожная дрожь. Вслед за ней волна электрического разряда выкрутила мышцы так, что я не мог даже пошевелиться. — Вы совсем охренели?!
Новый разряд заставил моё тело выгнуться в неестественной позе, перемежая судороги с хриплым кашлем.
— Не нужно грубить, — она подперла щёку рукой, глядя на меня с холодным любопытством. — Давайте по порядку.
— Ладно, ладно, — я выдохнул, чувствуя, как мышцы всё ещё предательски подрагивают после удара током. — Розой я называл свою жену. Законную.
Я сглотнул, пытаясь протолкнуть ком, вставший в горле, и на мгновение закрыл глаза, позволив её образу всплыть передо мной — такому яркому и такому болезненному, словно это было вчера.
— Восемнадцать лет брака. Дочь... Есения. — Имя вышло шёпотом, полным щемящей, почти физической нежности.
— А если углубиться? — она ухмыльнулась, оторвавшись от блокнота с притворным, слащавым любопытством.
Во мне что-то надломилось. Горечь, ярость и боль смешались в один коктейль.
— Вам рассказать, как мы сексом занимались? — мои слова прозвучали резко и грубо, но за этой грубостью скрывалась настоящая агония.
Она раздражённо закатила глаза, точь-в-точь как если бы я предложил ей нечто пошлое.
— Хорошо. Тогда расскажите, какой она была? — её голос прозвучал сладко, но в глазах читалась холодная решимость добиться своего.
Я перевёл взгляд на потолок, туда, где трещина расходилась паутиной, лишь бы не видеть её рожи. Губы сами растянулись в кривой, безрадостной улыбке.
— Она была... элегантной, — начал я, и голос смягчился, словно в нём растворился мёд. — Улыбчивой. Необыкновенной. Манила, как магнит, этой... харизмой. Великолепием. И самое главное.
Я замедлился, сделал паузу, позволив тишине впитать сказанное. Воздух в комнате стал гуще, как будто сгустился в ожидании финального аккорда. Затем, очень медленно, как наводящийся прицел, мой взгляд сместился и намертво зафиксировался на ней. И когда я заговорил снова, каждое слово было выточено и отпущено с холодной, стальной чёткостью:
— Хитрой. Моя Роза всегда находила выход из любой ситуации. Самой безнадёжной. — Я еле заметно улыбнулся. — О ней можно говорить бесконечно...
Потом заметил, как девица что-то быстро записала в блокноте. И подперла щёку рукой, на её губах появилась лукавая усмешка.
— Когда я изучала ваши биографии, мне часто встречались старые обсуждения, — её голос стал сладковато-сочувствующим. — Все фанаты вашей пары... они были против неё рядом с вами. Вы — перспективный офицер, икона правопорядка. А она — дочь Арама Эскобара. В голове не укладывается, как вы могли...
Губы сами искривились в усталой усмешке. Да, именно так: «горько рассмеяться». Эти два слова из дешёвого романа вдруг стали точным описанием того, что я чувствую каждый раз, когда вспоминаю ту газетную шумиху.
— Да, все кричали об этом. Из каждого утюга, из каждой газеты, — голос звучал сухо и устало. — «Брось её». «Расстанься с ней». Весь мир, казалось, вопил хором. Но я её любил. И люблю...
— Как это... трогательно, — она вздохнула с наигранной нежностью, но глаза оставались холодными. — А что вам больше всего в ней нравилось? Какая черта?
Она слегка наклонилась вперёд, подперев ладонью подбородок, поза была отстранённо-любопытствующей, как у студентки на лекции.
— Глаза.
— Глаза? — она повторила, будто переспрашивая не из-за непонимания, а чтобы зафиксировать этот ответ в своих записях.
— В них был целый мир, — продолжил я, глядя сквозь неё в туманные воспоминания. — Штормы, тихие заливы, смех... Всё. Но за этим, абсолютная, бездонная пустота. Такая, в которой можно было исчезнуть навсегда. И я готов был утонуть, лишь бы остаться там.
— Так всё красиво, а как вы познакомились?
Я опустил голову, уставившись в потрескавшийся бетонный пол. Уголки губ непроизвольно дрогнули, вытягиваясь в горькую улыбку. Пятно на сером бетоне расплывалось перед глазами, превращаясь в портал в прошлое.
— Ровно двадцать четыри года назад..