Правило полутора метров

Алиса просыпается за пятнадцать минут до будильника. Всегда так — тело не доверяет механике. Общага ещё спит, в коридоре пахнет дешёвым кофе и чьим-то перегаром. Она чистит зубы, завязывает волосы в тугой пучок, проверяет рюкзак: угольники, рейсшина, запасная тушь. На тумбочке — вчерашний конверт с деньгами. Она не трогает его. Не сегодня.

Телефон молчит. Ни одного сообщения от мамы уже три недели. Алиса думала, привыкла. Не привыкла.

Она зажмуривается на секунду. Потом открывает глаза, натягивает джинсы, хватает рюкзак и выходит в коридор. Лестница, улица, холодный мартовский ветер в лицо. Учебный корпус через дорогу. Она заходит в аудиторию №414 ровно за семь минут до звонка. Садится на предпоследний ряд у окна. Достаёт чертёж. И пересчитывает линии на чертеже в седьмой раз.
Это не перфекционизм. Это подготовка к убийству. Если я сделаю ошибку сейчас, на промежуточном просмотре, меня снимут с гранта. Если я сделаю всё идеально — Демид Стрельников получит свой диплом и уберётся из моей жизни навсегда. И это будет лучшая месть.

— Градова, ты опять зависла? — голос Сергея Борисовича режет аудиторию пополам.

Я поднимаю голову. Профессор стоит у доски, мелом в руках чертит схему каркаса. Все смотрят на меня. Тридцать пар глаз, из которых двадцать девять хотят моего провала. Тридцатая — не хочет ничего. Потому что её обладатель обычно спит на лекциях.

— Всё в порядке, — говорю я. — Я считала нагрузку на несущие конструкции.

— Считали или проклинали? — усмехается староста с первого ряда. Козлов. Вечный троечник, вечный подхалим.

Я не отвечаю. Просто смотрю на свои механические часы. Секундная стрелка дёргается. 8:47. До конца пары сорок три минуты. Терпеть их осталось сорок три минуты.

Сергей Борисович заканчивает схему и поворачивается к нам лицом.

— Перехожу к главному. Распределение дипломных пар.

В аудитории становится тихо. Даже Козлов затыкается. Дипломные пары — это лотерея. Тебе может достаться гений, а может — балласт, с которым ты провалишь защиту и потеряешь всё.

Я поправляю очки. У меня рейтинг первый. Мне должен достаться второй номер — Андрей Петров, толковый парень, почти такой же маньяк, как я.

— Иванов — Петрова. Козлов — Смирнова.

Козлов морщится. Ему досталась та самая Смирнова, которая приходит на пары в пижаме. Справедливо.

— Стрельников — Градова.

Я не верю своим ушам.
— Что? — громче, чем надо.

Сергей Борисович смотрит на меня поверх очков.
— Вы что-то хотели сказать, Градова?

— Это ошибка. Я не могу работать с... — я давлю в себе слово «бездарностью», но оно всё равно звучит в паузе. — Стрельниковым.

Потому что я знаю его рейтинг наизусть. Двадцать четвёртое место из тридцати. Он ниже даже Козлова, который приходит на пары с похмелья. Двадцать четвёртое — это не просто троечник. Это человек, который даже не пытался. И этот человек теперь — моя пара.

Я полтора года делала за него курсовые. Чертежи. Пояснительные записки. Всё. Он просто приносил деньги раз в месяц — наличными в конверте — и я думала, что это подработка. Лучшая подработка в моей жизни, потому что я копила на курсы итальянского. На грант. На Италию.А теперь мне предлагают работать с ним в открытую.

— Значит, научите, — спокойно говорит профессор. — Вы же лучшая. Или боитесь, что он при вас останется лучшим?

Я сжимаю зубы.

Демид сидит на заднем ряду. Опустив капюшон, тёмные очки даже в помещении, ноги на соседний стул. У него вид человека, который оказался здесь случайно и вот-вот уйдёт. Но он не уходит.

— Стрельников, — профессор повышает голос. — Ваше мнение?

Демид лениво приподнимает очки. Смотрит на меня. Глаза у него серые, с красным ободком — то ли не выспался, то ли плакал. Не может же он плакать.

— А чё мне, — говорит он. — Градова нормальная. Начертит.

В аудитории смешки. Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Нормальная. Начертит. Полтора года он платил мне за чертежи, и теперь я должна чертить для него бесплатно?

— Это не обсуждается, — отрезает профессор. — Тандем. Либо работаете вместе, либо оба идёте на пересдачу. Диплом один на двоих.
Он отворачивается к доске, давая понять, что разговор окончен.

Я смотрю на свои пальцы. Тушь въелась в кожу. С прошлого чертежа — того самого, который я делала для Демида. Осталась на память.До конца пары ещё двадцать минут. Я их пересижу.

Пара заканчивается в обычной академической суматохе. Я собираю планшет, засовываю в рюкзак угольники, рейсшину. Не смотрю в его сторону. Не хочу видеть эту дурацкую ухмылку.Но он появляется перед выходом из аудитории. Перегораживает дверь плечами — широкими, как у пловца. От него пахнет хлоркой и кофе из автомата.

— Поговорить надо, — говорит он тихо, так, чтобы никто не слышал.

— Некогда,— Я пытаюсь обойти, но он ловит меня за локоть. Пальцы горячие, грубые. Я отдёргиваю руку.

— Не трогай меня.

— Слушай сюда, Градова, — он наклоняется так близко, что я вижу шрам на его ключице. — Диплом мы сделаем. Ты — чертежи, я — концепцию и защиту. И на этот раз я буду платить не деньгами.

— Чем же? — я смотрю ему в глаза.

— А ты хочешь, чем? — его губы дёргаются в странной улыбке. Не насмешливой. Почти жалкой. — Хочешь, отвезу в Италию после защиты? Билеты уже есть.

Я смеюсь ему в лицо.

— Ты даже масштабную линейку от угольника не отличишь. Какая Италия?

Он молчит секунду. Потом достаёт из кармана куртки ключи от машины — дорогой, новой, такой, какую студент третьего курса не может себе позволить.
— Я много чего не могу, — говорит он. — Но привозить тебя туда, куда ты хочешь — могу. Договорились?

Я смотрю на ключи. На его пальцы — без колец, без перстней, просто длинные, с узловатыми суставами. Руки пловца. Или убийцы.
— Нет, — отвечаю я. И ухожу.

Вечером в общежитии я нахожу под дверью конверт.Толстый. Бумажный. С печатью нашей кафедры.Я открываю. Внутри — пачка купюр. Пятьдесят тысяч. И записка, напечатанная на принтере:

«Нужны будут ещё — скажи. Но диплом должен быть лучшим»

Я перечитываю раз. Другой. Третий. Это не его почерк. Демид не умеет так аккуратно складывать деньги — он бы их скомкал. И он не стал бы присылать записку с кафедры — он бы пришёл сам и бросил конверт в лицо. Кто-то ещё хочет, чтобы я выиграла. Кто-то, у кого больше денег, чем совести. Я комкаю записку и сажусь на кровать. Часы на запястье показывают 23:47. За окном — мартовская слякоть, фонари, чьи-то голоса под окном. Завтра у меня первая совместная работа с Демидом Стрельниковым.

Я не знаю ещё, что этот конверт изменит всё. Я не знаю, что чужой грант — это ловушка. Я не знаю, что через полгода буду сидеть в мастерской и плакать над чертежом, который мы рисовали вместе, потому что его не будет рядом. Но сейчас я просто беру деньги и прячу их в ящик тумбочки. Италия не ждёт. И враги не прощают.

А Демид Стрельников только что стал моим врагом официально, с подписью и печатью.