Глава 1. Цена жизни
Мне было пятнадцать, когда меня начали продавать вампирам — как пищу, как расходный материал, как вещь, лишённую воли и голоса. Сейчас мне двадцать.
Меня зовут Диана Мейзел.
Я хорошо помню тот день — день рождения, который должен был стать праздником, а обернулся кошмаром, расколовшим мою жизнь на «до» и «после».
***
В воздухе витал аромат ванильного торта, украшенного пятью свечами, но вместо радости я ощущала лишь нарастающую тревогу — она струилась по венам, как холодный яд, парализуя душу.
Родители вели себя странно: мать нервно теребила край скатерти, её пальцы дрожали, будто листья на осеннем ветру, а отец избегал моего взгляда, словно боялся увидеть в моих глазах то, что не хотел признавать. В тот момент они перестали быть моими родителями — они стали чужими, далёкими, почти нереальными.
***
Длинные чёрные волосы, голубые глаза, пухлые губы — так меня описывали. Ещё отмечали отличный акцент в немецком и английском языках, словно это было моим главным достоинством.
Но тогда, в тот проклятый день, никто не думал о моей внешности. Я была просто товаром, который можно обменять на выгоду.
***
Семья Мейзел всегда была тесно связана с вампирами — ещё с тех пор, как прабабушка открыла небольшую гостиницу для «особых гостей».
Мы знали правила: не задавать вопросов, не перечить, выполнять всё, что скажут. Но я никогда не думала, что однажды жертвой этих правил стану я.
***
В тот день гости не пришли. Только мы втроём за праздничным столом, и тишина, тяжёлая, как свинцовое одеяло, давила на плечи.
Отец прокашлялся и произнёс то, что навсегда изменило мою жизнь:
— Диана, мы тебя продаём вампиру. Его зовут Кайл. Дальше ты с ним сама познакомишься.
Слова прозвучали так буднично, будто речь шла о передаче старой вещи. Я застыла, не в силах поверить в услышанное.
В груди что‑то оборвалось, а в ушах зазвенело, будто мир вокруг меня начал рассыпаться на мелкие осколки.
— Что?.. — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком, горький и удушающий. Мать всхлипнула и опустила глаза, её плечи дрожали, как у раненого зверя. Отец лишь пожал плечами:
— Это лучшее, что мы можем для тебя сделать.
После этих слов я их больше не видела. Или почти не видела — пару раз мельком замечала в толпе, но они отворачивались, делая вид, что не знают меня.
Их лица были маской безразличия, за которой, возможно, скрывалась вина. Или это просто мои фантазии? До сих пор не уверена, кто принял окончательное решение.
Мне кажется, что мать пыталась отговорить отца, но он был непреклонен, как скала, которую не может сдвинуть даже самый сильный шторм. Или это просто мои иллюзии, попытка оправдать тех, кто меня предал?
***
Пять лет. Пять долгих лет, заполненных болью, унижением и страхом, похожих на бесконечный лабиринт без выхода. Каждую ночь, едва закрывая глаза, я слышала собственный внутренний голос: «Они правда продали меня?» «Почему?» И самый мучительный вопрос: «Зачем?»
Меня покупали одни вампиры, а потом продавали другим. Я была «пищей» для таких, как Танака, Морозини, Торрес. Они не видели во мне человека — лишь источник питания, сосуд с кровью, который можно использовать и выбросить.
Танака держал меня в подвале своего особняка, где стены покрывал иней, а воздух был пропитан запахом сырости и отчаяния.
Однажды я попыталась бежать — он поймал меня уже у ворот. Вместо наказания он лишь холодно улыбнулся и сказал: «Ты теперь часть системы. Бежать некуда».
Морозини любил устраивать «званые ужины», на которых я становилась главным блюдом для его гостей. Они смотрели на меня голодными глазами, и их улыбки были холоднее арктических ветров.
Однажды одна из вампирш, изящная блондинка с острыми клыками, наклонилась ко мне и прошипела: «Какая свежая кровь... Жаль, что ты не проживёшь долго». Я тогда впервые поняла, что для них я — не более чем закуска.
Торрес... Торрес был хуже всех. Его дом напоминал музей: мраморные полы, картины в золочёных рамах, антикварная мебель, которая, казалось, хранила в себе вековые тайны жестокости. Но за этой красотой скрывалась жестокость, острая, как клинок.
Меня били за малейшую провинность, отказывали в еде, связывали на целые сутки, оставляя в темноте, где единственным собеседником был мой собственный страх.
Дети Торреса, избалованные и жестокие, развлекались, как могли: разукрашивали мои волосы в кислотные цвета, рисовали на коже маркерами уродливые узоры, смеясь, как демоны, играющие с жертвой.
Однажды Мигель, старший сын, запер меня в чулане с мышами. Я кричала, билась в дверь, но никто не пришёл. Через несколько часов он открыл дверь и рассмеялся: «Ты так забавно боишься! Давай повторим завтра?»
***
Сейчас я сижу на кухне у Торреса, разминая руку. Она болит после очередного «приёма пищи» — Мигель слишком сильно сжал моё запястье, оставив на коже багровые следы, похожие на клеймо.
Я смотрю на синяки, которые уже начали темнеть, и пытаюсь не думать о том, что будет дальше.
Дверь скрипит, и на кухню заходит Мигель. Его лицо, как всегда, выражает презрение, а взгляд скользит по мне, будто я — не человек, а предмет мебели.
— Родители тебя продали, — бросает он небрежно. — Собирайся и проваливай.
Он кидает мне сумку с вещами и разворачивается, чтобы уйти. Я смотрю ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается, будто сердце превратилось в ледяной комок. Опять. Опять всё сначала.
Через несколько минут к дому подъезжает чёрная машина. Из неё выходят пятеро мужчин в одинаковых костюмах — безликие, как тени, без эмоций на лицах. Они помогают мне сесть внутрь, и один из них говорит:
— До следующего владельца два дня пути.
Машина оказывается не просто транспортом — это настоящий домик на колёсиках. Внутри есть кровать, мини‑кухня, даже небольшой шкаф для вещей.
Я сажусь на кровать, достаю телефон и пишу сообщение подруге Кайли — той, что была со мной ещё со школьных времён, той, кто знал меня настоящую:
«Меня снова продали. Еду к следующему владельцу, два дня в пути. Буду тебе писать, чтобы скучно не было».
У них сейчас ночь, поэтому я откладываю телефон и ложусь на кровать. За окном — закат. Небо окрасилось в тёплые тона: оранжевый, розовый, золотистый, словно художник разлил на холсте краски радости.
Я всегда считала, что закаты предсказывают будущее. Тёплые цвета — это что‑то хорошее, новое, весёлое. Холодные — предвестники беды, смерти, потерь.
Я смотрю на закат и пытаюсь убедить себя, что этот — добрый знак. Может быть, на этот раз всё будет иначе? Может быть, следующий владелец окажется не таким жестоким?
Но где‑то глубоко внутри я знаю: надежда — это роскошь, которую я не могу себе позволить.
«Надежда — это последний ресурс отчаявшихся. Она не спасает, но позволяет дышать, когда кажется, что воздух превратился в свинец», — всплывают в памяти слова, прочитанные когда‑то в старой книге. И я цепляюсь за них, как за соломинку, пытаясь не утонуть в океане безысходности.
Телефон вибрирует — пришло ответное сообщение от Кайли: «Держись, Диана. Помни: ты сильнее, чем думаешь. Я верю, что ты найдёшь способ вырваться».
Я сжимаю телефон в руке и впервые за долгое время чувствую, что не совсем одна. Где‑то там, за пределами этого кошмара, есть человек, который помнит, что я — не сосуд с кровью. Я — Диана Мейзел. И, может быть, однажды я смогу вернуть себе эту жизнь. Только когда?