Стекло

Глава 1. За кулисами

Три месяца спустя

Запах за кулисами всегда одинаковый. Мирель не знала этого раньше — никогда не была за сценой, не стояла за чёрным бархатным занавесом, не вдыхала воздух, который пропустил через себя тысячи зрителей, прежде чем остыть и осесть на старых деревянных досках.

Но теперь она знала.

Этот запах — смесь пыли, которую не выветришь даже генеральной уборкой, старого дерева, впитавшего пот и слёзы сотен артистов, разогретого металла софитов, которые светят так ярко, что кожа чувствует тепло за секунду до того, как ты выходишь на свет. И ещё — что-то сладкое, почти неуловимое. Кажется, кто-то из стилистов рассыпал пудру за час до выхода, и теперь она смешалась с воздухом, осела на плечах, на волосах, на ресницах, на губах.

Мирель стояла у стены, прислонившись спиной к холодной штукатурке. Краска на стене облупилась, и она чувствовала неровности через тонкую ткань костюма — маленькие бугорки, впадины, трещины. Стена была старой. Как и это здание. Как и сама сцена, на которой через несколько минут — всего через несколько минут — она сделает первый шаг.

Она смотрела на свои руки.

Пальцы — длинные, тонкие, с идеальным маникюром, который стилистка делала полтора часа. Ногти — перламутровые, с крошечными камушками у основания. Каждый камушек стоил нескольких минут работы. Каждый — чья-то кропотливая забота.

Руки не дрожали. Но внутри — в том самом месте, где раньше жил страх, а потом поселилась надежда — сейчас была не пустота. И не страх. Ожидание. Тяжёлое, как свинец, и лёгкое, как пыльца, одновременно.

«Сегодня», — подумала она. — «Сегодня я впервые выйду на сцену не как трейни. Не как та, кого прячут за кулисами, не как новенькая, которую прячут в тени, пока основные артисты готовятся. Я выйду как участница».

Девятый участник.

Эти слова всё ещё казались чужими. Она просыпалась с ними по утрам, повторяла перед сном, шептала в душе, стоя под горячей водой, пока пар запотевал зеркало и скрывал её лицо. Она писала их в блокноте — разными почерками, разными чернилами, разными языками. Корейский, английский, немецкий. 아홉 번째 멤버. Ninth member. Neuntes Mitglied.

Но они не прирастали. Как новая обувь — красивая, идеальная, но пока жмёт. Натирает в том месте, где старая уже давно разношена и удобна.

— Мирель, — голос стилистки — молодой женщины с быстрыми руками и вечно озабоченным лицом. Её звали Ханна, и Мирель любила её за то, что она никогда не задавала лишних вопросов. Не спрашивала, почему у неё такие тени под глазами. Не спрашивала, почему она иногда вздрагивает, когда кто-то заходит сзади. Не спрашивала, почему она никогда не снимает кепку до последнего момента.

— Ты готова? Садись, я поправлю макияж.

Мирель села на складной стул перед зеркалом, окружённым лампочками. Двадцать три лампочки — она сосчитала на прошлой репетиции. Три из них мигали — чуть-чуть, едва заметно, как уставшие светлячки. В зеркале отражалась девушка, которую она почти не узнавала.

Та Мирель, которая смотрела на неё с другой стороны стекла, была... другой.

Глаза — подведены чёрной стрелкой, которая тянулась к вискам, как крыло ласточки. Ресницы — длинные, густые, ненастоящие — касались верхних век, когда она моргала, и это было непривычно, почти щекотно. Губы — бледно-розовые, почти прозрачные, будто их и не красили вовсе, словно цвет был её собственным, природным.

Скулы — Ханна поработала над ними особенно тщательно — стали острее, выразительнее, как у моделей в глянцевых журналах, которых Мирель листала в супермаркетах, когда ждала сдачу у кассы. Волосы — не в пучок, не в хвост, не в косу. Мягкие волны рассыпались по плечам, падали на спину, ловили свет лампочек и блестели, как шоколадная глазурь.

На ней был костюм — чёрный, облегающий, сшитый специально для неё в маленьком ателье, о котором никто не знал. Ткань была мягкой, но плотной — она не сковывала движений, но держала форму. Серебряные вставки на плечах мерцали даже при тусклом свете — и при ярком, как сказала Ханна, будут сиять, как звёзды.

— Ты похожа на космос, — сказала стилистка, когда впервые показала ей готовый костюм. — Маленький, но космос. Внутри тебя — звёзды.

Мирель тогда не поверила. Сейчас, глядя на отражение, — почти поверила.

«Я похожа на неё», — подумала она. — «На ту, о ком мечтала, когда сидела на подоконнике в старом общежитии, поджав колени, и смотрела, как капли дождя скатываются по стеклу».

Та Мирель — из прошлой жизни — носила растрёпанные хвосты, старые худи и прятала лицо за волосами. Та Мирель боялась смотреть в глаза. Та Мирель верила, что её единственный шанс — Арден, с его голубыми глазами и ледяными пальцами.

Эта Мирель смотрела на себя открыто, не отводя взгляда.

И не отворачивалась.

— Закрой глаза, — сказала Ханна, и Мирель послушалась.

Веки стали тёплыми — кто-то из ассистентов включил верхний свет, и даже сквозь закрытые глаза она чувствовала его яркость. Тёплая кисточка коснулась век. Сухая, мягкая, чуть щекотная. Пудра, тени, снова пудра — руки Ханны двигались быстро, уверенно, как у хирурга, который знает каждый миллиметр своего поля.

— Не шевелись, — сказала Ханна, и Мирель замерла.

Где-то за стеной засмеялся Джисон — его смех было невозможно не узнать, звонкий, заливистый, как колокольчик. Феликс что-то сказал в ответ — с акцентом, с мягкими согласными, которые выдавали в нём австралийца. Сынмин застонал — кажется, его снова щипали, проверяя, насколько туго сидит костюм.

Обычные звуки. Привычные. Домашние.

«Это моя семья», — подумала Мирель, и от этой мысли внутри стало тепло. — «Не та, в которой я родилась. Та, которую я выбрала».

— Всё, — Ханна убрала кисти. — Ты готова. Невероятна. Абсолютно. Не шевелись, я закреплю.

Мирель открыла глаза.

Из зеркала на неё смотрела красавица. Чужая. Но красивая. И — это было важно — не напуганная.

Гримёрка была маленькой — четыре шага в длину, три в ширину, не больше, чем её комната в общежитии. Стол, заваленный косметикой, — тюбики, баночки, кисти, спонжи, баночки с блёстками. Зеркало с лампочками — двадцать три, три мигают. Несколько складных стульев, на которых сейчас, наверное, сидят все, потому что мест больше нет.

У стены — вешалка с костюмами. Иx восемь — её висит отдельно, на плечиках с мягкой обивкой, чтобы не помять ткань. На полу — сумки, коробки с обувью, бутылки с водой. Кто-то забыл телефон — он лежит на краю стола, экраном вверх, и Мирель видит уведомление от мамы: «Ты сегодня великолепна. Мы смотрим».

Она не знала, как мама достала билеты. Не спрашивала. Просто знала, что они там, в зале — мама, папа, её младший брат, который уже достал бинокль и, наверное, рассматривает сцену в ожидании, когда она выйдет.

«Они увидят меня», — подумала Мирель. — «В первый раз».

За стеной слышались голоса — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то повторял движения, шаркая кроссовками по линолеуму. Глухие удары — ритм, который они учили три месяца. Топот — кто-то разминается. Хлопки — проверяют микрофоны.

«Они тоже нервничают», — поняла Мирель. — «Не только я. Все».

Вошёл Бан Чан.

Он был уже в сценическом костюме — чёрный пиджак с блестящими лацканами, которые отражали свет, как рыбья чешуя. Белая рубашка — ослепительно белая, новая, ни складочки. Чёрные брюки — отглажены так, что стрелку можно порезаться.

Волосы уложены назад, открывая лоб. Без чёлки он выглядел старше. Серьёзнее. Как капитан корабля перед штормом — спокойный снаружи, но внутри, она знала, всё сжимается в тугой узел.

На его лице — лёгкая улыбка. Не та, для камер. Настоящая. Усталая, но тёплая.

— Ты как? — спросил он, садясь на свободный стул рядом.

Стул скрипнул под его весом — металлическая ножка чуть подогнулась. Надо будет сказать администратору.

— Не знаю, — честно ответила Мирель. — Кажется, что сердце сейчас выскочит.

— Это нормально, — он чуть улыбнулся. — Если бы оно не выскакивало — я бы волновался.

— Ты волнуешься?

— Всегда, — сказал Бан Чан, и в его глазах мелькнуло что-то далёкое, почти детское. Тоска по чему-то, чего уже не вернуть. Или страх, который он привык прятать. — Каждый раз, когда выхожу на сцену. Даже после сотен концертов. Даже после тысяч.

Он помолчал. Провёл рукой по волосам — привычный жест, который Мирель видела сотни раз. В тишине гримёрки было слышно, как где-то в коридоре кто-то зовёт Чанбина — голос взволнованный, но сдержанный.

— Но сегодня — особенно, — сказал Бан Чан.

— Почему?

— Потому что сегодня ты с нами, — он коснулся её плеча — легко, почти невесомо, как будто боялся, что она исчезнет, если надавит сильнее. — Девятая.

Мирель почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от страха. Не от волнения. От чего-то другого, тёплого, почти болезненного — как любовь, которую долго сдерживал, а потом вдруг отпустил.

— Не плачь, — сказал Бан Чан. — Макияж испортишь. Ханна убьёт меня.

Она не заплакала. Но была близко.

Дверь открылась снова, и в гримёрку ввалились Феликс и Джисон — оба уже в костюмах, оба раскрасневшиеся, с горящими глазами и мокрыми лбами. Они, кажется, бежали — Мирель слышала их шаги за секунду до того, как дверь распахнулась.

— Ты готова? — спросил Феликс, падая на свободный стул и вытирая лоб рукавом. Стул жалобно скрипнул — сегодня он скрипел от всех. — Я нет. Я всегда не готов. Но выхожу.

— Он врёт, — сказал Джисон, открывая бутылку с водой и делая большой глоток. Капля стекла по подбородку, упала на белую рубашку — он не заметил. — Он всегда готов. Он просто любит ныть.

— Я не ною, — возмутился Феликс, но в его голосе не было злости — только усталость и смех. — Я констатирую факт.

— Ты ноешь, — отрезал Джисон и повернулся к Мирель. Соломинка торчала у него изо рта, покачиваясь, когда он говорил. — Ты сегодня похожа на принцессу. Злую. Из тех, которые спасают себя сами.

Мирель не знала, что ответить. Она смотрела на них — на их лёгкость, на их смех, на то, как они балансировали между паникой и спокойствием, как канатоходцы, которые уже привыкли к высоте и больше не смотрят вниз.

Она хотела быть такой. Спокойной. Привыкшей. Но пока — только училась.

— А где остальные? — спросила она.

— Минхо молится, — сказал Феликс, вытирая лоб уже полотенцем, которое бросил ему Джисон.

— Он не молится, — поправил Джисон. — Он просто сидит в углу и смотрит в стену. Это его ритуал. Он так делает перед каждым выходом. Говорит, что стена успокаивает.

— Чанбин проверяет пульт, — добавил Феликс, закатывая рукава рубашки — мешали, сказал он. — В сотый раз. Скоро сломает.

— Сынмин пьёт чай, — продолжил Джисон. — Уже пятую кружку. Скоро лопнет. Я предложил ему сходить в туалет, он сказал «после концерта».

— Чонин... — Феликс замялся. — Чонин гладит фикус.

Мирель подняла бровь.

— Какой фикус?

— Он принёс его из третьего зала, — объяснил Джисон, отставляя пустую бутылку. Она покатилась по столу, чуть не сбив баночку с тональным кремом. — Сказал, что без фикуса сцена не та. Охрана пропустила. Сказали, что привыкли.

Мирель улыбнулась.

Представила Чонина с горшком в руках — его тихое, задумчивое лицо, длинные пальцы, обхватившие грубую глину. Он идёт по коридору, а сотрудники JYP провожают его взглядами — кто удивлёнными, кто привыкшими.

«Где вы такое видели, чтобы айдол выходил на сцену с цветком?» — подумала она. — «Только у нас».

— А Хёнджин где? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Вопрос повис в воздухе, как бабочка, которую не поймать. Феликс и Джисон переглянулись. Молчаливое, быстрое 'ты скажешь' — 'нет, ты'.

— Он на улице, — сказал Феликс наконец.

Мирель встала.

— На улице? Зачем?

— Не знаю, — Джисон пожал плечами, отводя взгляд. — Он сказал, что ему нужно подышать. Перед выходом.

— Дышать можно и здесь, — заметил Бан Чан.

— Ему нужен воздух, — тихо сказал Феликс, и Мирель поняла, что они знают больше, чем говорят. Что Хёнджин не просто дышит. Что он тоже боится. Может быть, больше всех. Может быть, сильнее, чем она.

Она хотела выйти. Найти его. Сказать что-то — или просто постоять рядом, молча, как тогда, в третьем зале. Но в этот момент ассистент — высокий парень в чёрном с бейджем — распахнул дверь и крикнул в коридор:

— Пять минут!

Голос эхом разнёсся по бетонным стенам, ударился о потолок, вернулся обратно. Пять минут.

Осталось пять минут.

Зрители уже были в зале.

Мирель слышала их сквозь стены — не слова, не крики, только гул. Как рой пчёл за тонкой перегородкой. Тысячи людей — она не знала точное число, но чувствовала их присутствие тяжестью в воздухе, теплом, которое пробивалось даже через звукоизоляцию.

Тысячи людей, которые пришли смотреть на них.

На неё.

«Тысячи», — повторила она про себя, и сердце пропустило удар. Один. Другой. Третий. Где-то в груди стало пусто, а потом — тесно, как будто сердце увеличилось в размерах и теперь не помещалось в рёбра.

— Дыши, — сказал Бан Чан, вставая рядом.

— Я дышу.

— Глубже.

Она вдохнула. Выдохнула. Воздух был сухим, тёплым, с привкусом пудры и страха — того самого, который она узнавала теперь с закрытыми глазами.

— Дыши, — повторил Бан Чан.

Она вдохнула снова. Дольше. Глубже. Так, что лёгкие наполнились до краёв, а потом — ещё чуть-чуть.

— Легче? — спросил он.

— Немного, — ответила Мирель.

«Врёшь», — сказал внутренний голос. — «Совсем не легче. Но ты справишься. Ты всегда справлялась».

В гримёрку зашли остальные.

Минхо — спокойный, как ледяная вода, но Мирель заметила, как он сжимает и разжимает кулаки. Раз-два-три-четыре. Пять-шесть-семь-восемь. Ритмично, как метроном. Его лицо было непроницаемым, но пальцы выдавали.

Чанбин — серьёзный, сосредоточенный, как перед боем. Брови сдвинуты, губы сжаты. Он прошёл к столу, проверил пульт в сотый первый раз — нажал на кнопку, послушал, кивнул.

Сынмин — с пятой кружкой чая, но руки не дрожали. Он пил маленькими глотками, осторожно, чтобы не обжечься. Пар поднимался над кружкой, запотевал стёкла.

Чонин — с фикусом. Он поставил горшок на стол, среди косметики и бутылок, и цветок смотрелся там чужеродно, но уютно. Как привет из другого мира — спокойного, зелёного, неспешного. Чонин погладил лист — большой, блестящий, с капельками воды — и что-то прошептал растению.

И Хёнджин.

Он вошёл последним. Бесшумно, как тень. Закрыл за собой дверь — медленно, без щелчка. Его лицо было спокойным — безупречная маска, которую никто не мог бы прочитать. Ни один мускул не дрогнул. Ни одна эмоция не промелькнула.

Но Мирель видела.

Его глаза — серые, с тёмной каймой — были слишком яркими. Не от света. От напряжения. Как у человека, который стоит на краю обрыва и смотрит вниз, зная, что прыгать надо, но страх держит за плечи.

Он прошёл мимо всех. Не остановился. Не сказал ни слова. Остановился рядом с ней — так близко, что их плечи почти касались.

Ткань его пиджака — чёрная, с блестящими вставками — задела её рукав. Мирель почувствовала лёгкое прикосновение — статическое электричество, которое возникало от быстрого движения. Или не от него.

— Дыши, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.

— Я дышу.

— Глубже.

Она вдохнула. Его запах — мята и дерево — перебивал пудру и пыль, старый пот и разогретый металл. Ей казалось, что этот запах она узнает из тысячи других. Что он въелся под кожу, стал частью её.

— Боишься? — спросил он.

— Да, — призналась она.

Ей не нужно было врать. Не перед ним.

— Я тоже, — сказал Хёнджин.

И Мирель вдруг поняла, что это не просто слова. Что он правда боится. Так же, как она. Так же, как все они. Может быть, даже больше. Но они всё равно выйдут.

Потому что это их работа. Их жизнь. Их обещание.

— Три минуты, — сказал ассистент из коридора.

Голос — равнодушный, привыкший, но Мирель слышала в нём уважение. Он знал, что сейчас произойдёт. Он видел это сотни раз. Но каждый раз — как первый.

Бан Чан хлопнул в ладоши.

Звук был резким, громким, как выстрел. Все обернулись.

— Круг, — сказал он. — Все в круг.

Они собрались в центре гримёрки.

Восемь человек.

И Мирель.

Девятая.

Бан Чан встал в центр и протянул руку — ладонью вниз, пальцы раскрыты. Минхо положил сверху свою — холодную, сухую, с длинными пальцами музыканта. Чанбин — тёплую, широкую, с мозолями на ладони от бесконечных тренировок. Феликс — мягкую, почти детскую, но сильную. Джисон — с наклейкой на пальце, которую забыл снять. Сынмин — дрожащую чуть-чуть, но твёрдую. Чонин — спокойную, как вода в озере.

Хёнджин положил свою руку последним — до Мирель. Она чувствовала тепло его пальцев через чужие ладони. Или ей казалось.

Мирель положила свою ладонь сверху.

Девятая.

Тишина.

Восемь рук под её ладонью. Восемь человек. Восемь судеб, которые переплелись с её здесь, в этой маленькой гримёрке, с мигающими лампочками и старым скрипучим стулом.

— Stray Kids, — сказал Бан Чан тихо, почти шёпотом, но так, чтобы слышали все. — На сцену.

Они закричали.

Негромко, сдержанно, чтобы не привлекать лишнего внимания, но так, что стены задрожали. Короткий, мощный выдох — как удар — и они разорвали круг, начали выходить.

Коридор был длинным, тёмным, с бетонным полом и металлическими перилами, на которые опирались, когда ноги не слушались. Кабели змеились под ногами — чёрные, красные, синие, с разъёмами, которых Мирель не знала.

Мирель шла последней.

Перед ней — Чонин, который нёс фикус. Горшок левой рукой, правой он придерживал стебель, чтобы растение не качалось. Кто-то сказал ему оставить цветок, но он не послушал. У него был свой ритуал, как у Минхо — смотреть в стену, или у Сынмина — пить чай.

— Он хочет смотреть, — сказал Чонин, и никто не спорил.

В конце коридора — свет.

Не лампы. Не софиты. Свет — настоящий, живой, который пробивался из зала через щели в занавесе. Он был золотым, тёплым, как рассвет в хороший день. Он падал на бетонный пол узкими полосами, рисовал на нём дорожки.

Мирель смотрела на эти полосы и думала: «Я буду идти по свету».

Сцена звала её. Она чувствовала это всем телом — вибрацией в полу, теплом, которое становилось всё ощутимее, звуком тысяч голосов, которые сливались в один гул.

Зрители затихали.

Мирель слышала, как голоса превращаются в шёпот, а шёпот — в тишину. Как кто-то кашляет в первом ряду — сухо, с надрывом. Как скрипят кресла — последние люди устраиваются поудобнее, чтобы смотреть.

Хёнджин обернулся.

Он стоял у выхода, почти на пороге. В полумраке коридора его лицо казалось белым, как мрамор. Скулы — острые, глаза — глубокие, губы — чуть приоткрыты.

— Ты первая, — сказал он.

— Что? — не поняла Мирель.

— Ты выходишь первой, — повторил он. — По плану.

Она забыла.

Выучила хореографию, слова, позиции — но забыла, что открывать концерт будет она. Девятый участник. Та, кто ещё месяц назад боялась войти в тренировочный зал. Та, кто три месяца назад не могла смотреть в зеркало. Та, кто полгода назад подписала контракт с человеком, который хотел её сломать.

Она посмотрела на свои руки. Они не дрожали.

Бан Чан подошёл к ней, положил руку на плечо — тепло, уверенно, как делал всегда.

— Ты готова, — сказал он. — Я знаю.

— Откуда ты знаешь? — спросила Мирель, и её голос дрожал.

— Потому что ты здесь, — он улыбнулся. — А не там.

Она посмотрела на дверь, за которой была сцена. Свет пробивался сквозь щели, рисовал на полу золотые полосы — широкие, яркие, как мечты.

«Я здесь. А не там. Не с Арденом. Не в страхе. Не в прошлом».

Она сделала шаг.

Потом ещё один.

И ещё.

Полосы света становились шире, теплее, ближе. Кто-то из ассистентов взялся за занавес. Хёнджин отошёл в сторону, пропуская её.

— Удачи, — сказал он тихо.

— Не нужна удача, — ответила Мирель, не оборачиваясь. — Я справлюсь.

Она шагнула в свет.