Глава 10. Первая помощь
На следующий день после вечеринки Адель не пришла в школу.
Я заметила это сразу — пустой стул справа, её рюкзак не брошен на пол, зажигалка не щёлкает. Свита сидела в углу коридора, но без Адель они казались меньше, тише. Женя смотрела в пол, Аня крутила телефон, Вика молчала, Лера читала книгу, но не переворачивала страницы.
— Где Адель? — спросила я у Риты на перемене.
— Не знаю. Она иногда пропадает. Не рискуй, просто держись подальше.
— Я не рискую. Я спрашиваю.
Я подошла к свите.
Женя подняла голову. Её взгляд был тяжёлым, но не злым — усталым.
— Чего тебе, Котова?
— Где Адель?
— Не твоё дело.
— Я спрашиваю как... как человек, который хочет знать.
Лера закрыла книгу.
— Дома, — сказала она тихо. — У неё бывает такое. Она не выходит, не отвечает на сообщения, не спит. Мы не можем к ней пробиться.
— Адрес дайте.
Женя встала.
— Ты не пойдёшь к ней одна.
— Почему?
— Потому что она может... — Женя замялась. — Разозлиться. Сломать что-нибудь. Или себя. Она не контролирует себя в такие дни.
— Я знаю её дольше, чем вы, — сказала я. — Дайте адрес.
Они переглянулись. Лера кивнула.
Женя написала адрес на клочке бумаги.
— Если она тебя выгонит — уходи сразу. Не пытайся остаться.
— Хорошо.
---
Квартира Адель оказалась на первом этаже хрущёвки. Дверь была не заперта. Я вошла тихо — в прихожей пахло кофе и табаком. В комнате было темно, шторы задёрнуты.
Адель сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. На ней была только чёрная майка и шорты, кудри спутаны, пирсинг в губе выпал — пустая дырочка. Под глазами — синяки от бессонницы, на руках — свежие царапины. Не глубокие. Но кровь уже запеклась.
— Как ты вошла? — спросила она. Голос — сухой, чужой.
— Дверь была открыта.
— Я закрывала.
— Ты плохо закрыла.
— Уходи, Лиза.
— Нет.
Она подняла голову. В её глазах — ярость и боль, смешанные в одну чёрную волну.
— Я сказала — уходи. Не надо, чтобы ты видела меня такой.
— А какой? — Я села на пол напротив неё. — Обычной? Уставшей? Живой? Я видела тебя в грязи, Адель. В детстве. Когда ты упала с велосипеда и ревела, а потом заставляла меня врать, что это не ты, а какой-то мальчик. Я помню тебя с разбитыми коленками. Помню, как ты боялась грозы. Помню, как ты плакала, когда умерла твоя кошка. Ты думаешь, эти царапины меня испугают?
— Я не хочу, чтобы ты меня жалела.
— Я не жалею. Я рядом.
Она смотрела на меня долго. Потом её лицо дрогнуло — и она заплакала. Не красиво, не как в кино. Со всхлипами, с содроганием, с тем, как она пыталась зажать себе рот, чтобы не слышать собственного голоса.
Я подвинулась к ней, обняла. Она вцепилась в мою футболку, уткнулась лицом в плечо.
— Всё пройдёт, — шептала я. — Всё будет хорошо. Я здесь. Я никуда не уйду.
— Ты не можешь это обещать, — выдохнула она в ткань.
— Могу. Я Котова. Мы не уходим. Даже когда от нас уходят.
Мы сидели так, пока её слёзы не кончились. Потом я принесла воду, намочила полотенце, вытерла ей лицо. Обработала царапины — они оказались мелкими, только кожа содрана.
— Ты делаешь это слишком осторожно, — сказала она, когда я касалась её руки ватным диском.
— Я делаю это с любовью. Привыкай.
— Не привыкну.
— Привыкнешь.
Я закончила, убрала аптечку. Села рядом на кровать.
— Ты голодна?
— Нет.
— Я приготовлю яичницу.
— Я не ем.
— Будешь.
Она посмотрела на меня, и в её глазах, сквозь усталость, мелькнуло что-то вроде улыбки.
— Ты командуешь в моём доме.
— Кто-то должен.
Я пошла на кухню. Адель — за мной, босиком, в одной майке, опираясь плечом о косяк.
— У тебя уютно, — сказала я. — Чёрные стены, чёрная посуда, чёрный кофе. Жизни нет.
— Есть. Моя жизнь. Чёрная.
— Теперь добавим розового.
— Не смей.
Я усмехнулась, нашла сковороду, масло, яйца. Готовила я молча. Она смотрела.
— Ты не изменилась, — сказала она.
— Это плохо?
— Это лучшее, что ты могла сделать.
Я поставила тарелку перед ней. Она поела. Понемногу. Сначала вилкой ковыряла, потом — съела всё.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не благодари. Просто не делай так больше.
— Не обещаю.
— Тогда я буду приходить каждый раз.
Она покачала головой. Но не возразила.
Вечером, когда стемнело, я уложила её в кровать. Она спала, уставшая, с мокрыми ресницами. Я сидела рядом, гладила её кудри, пока дыхание не стало ровным.
— Я люблю тебя, Адель, — шепнула я. Она не услышала. Или притворилась.
Я ушла, когда она уснула. Закрыла дверь. Повесила ключ на гвоздик у косяка — так, чтобы она нашла.
Утром пришло сообщение: «Ты положила свой камень на мою тумбочку».
«Он всегда был твой. Я просто забирала».
«Идиотка».
«Твоя идиотка».
Ответа не было. Но я знала, что она улыбается.