Глава 2. Новая
Настоящее время. Уфа.
Я стояла перед школой номер 47 с одним рюкзаком за плечами и чувством, что моя жизнь — это чемодан без ручки. За четыре года я сменила три школы, два города, одну фамилию — мама вышла замуж, но я оставила свою. Отец давно не звонил. Мать работала сутками, мы виделись по выходным, и то если она не падала с ног.
Я привыкла быть одна. Даже когда вокруг люди.
Длинные русые волосы я сегодня распустила — пусть падают на плечи, закрывают лицо, если захочется спрятаться. В левой брови сверкал маленький серебряный пирсинг — единственное, что я сделала назло матери. Она сказала: «Будешь как эти...» — и не договорила. Я сделала. Иногда я бываю решительной. Очень редко, но бываю.
На мне был свободный светло-серый свитер оверсайз (люблю, когда можно утонуть в одежде), джинсы с заниженной талией и чёрные кеды. Я одеваюсь по настроению. Сегодня настроение было — не привлекать внимания.
Внутри школы пахло хлоркой и чужими голосами. Я прошла в кабинет директора, получила расписание и класс. 10 «А».
— Тебя проводят, — сказала секретарша и указала на дверь, откуда вышел мальчик с зелёной чёлкой.
В класс я вошла под звонок. Учительница литературы — высокая, с усталыми глазами — представила меня вяло:
— Котова Лиза, новенькая. Любите, не любите — ваши проблемы.
Девочки на первых партах окинули меня взглядом — модная, но своя. Парни не смотрели вообще.
Я нашла глазами свободное место — у окна, предпоследний ряд. Рядом сидела девушка в чёрном: чёрные спортивки, чёрная футболка с потёртым принтом. Короткие кудрявые волосы собраны в стрижку маллет — спереди и сверху объём, сзади чуть длиннее. Лицо — резкое, с пирсингом в брови и в нижней губе (чёрное кольцо). На руках виднелись татуировки — из-под рукавов футболки выглядывали чёрные линии, узоры. Я не разглядела что именно.
Девушка не смотрела на доску. Она смотрела в окно, подперев щеку кулаком, и выглядела так, будто мир был её личным врагом.
Я села на свободное место. Девушка не повернула голову.
Учительница начала урок про «Обломова». Я достала тетрадь, написала дату красивым каллиграфическим почерком — единственное, что умела делать идеально с первого класса. Краем глаза заметила, что соседка ничего не пишет. Просто сидит и смотрит в окно.
На середине урока она вдруг резко повернула голову и посмотрела прямо на меня. Карие глаза — острые, колючие. И в них — что-то похожее на узнавание. Как будто она меня видела раньше. Но через секунду взгляд стал чужим.
— Ты долго будешь на меня пялиться? — голос низкий, с хрипотцой.
— Я не пялюсь, — ответила я спокойно. — Я сижу на своём месте.
— Место моей подруги. Которая свалила четыре года назад.
Она поморщилась, как от зубной боли. А я замерла.
Подруга. Четыре года.
Я смотрела на её кудри. На маллет. На пирсинг в брови и в губе. На линию челюсти, которая за четыре года стала острее, но осталась той же. На родинку над левой бровью, которую она ненавидела, а я считала красивой.
— Адель? — выдохнула я. Так тихо, что почти беззвучно.
Она замерла. Повернулась медленно. Посмотрела теперь внимательно — вгляделась в моё лицо, в мои длинные русые волосы, в родинку под левым глазом, в пирсинг в брови, который появился уже после того, как мы расстались.
— Лиза? — Голос Адель дрогнул на одну секунду — и сразу стал стальным. — Ты.
Больше она ничего не сказала. Отвернулась к окну и не оборачивалась до конца урока.
А я сидела, сжимая ручку так, что костяшки побелели, и думала: из всех школ в этом городе — именно эта. Из всех классов — этот. Из всех парт — соседняя с той, кто исчез, не сказав «прощай».