Спасибо
Вечером я стояла перед дверью Барсова и сжимала в руке телефон, как спасательный круг.
Зачем я вообще согласилась?
Я подняла руку, чтобы постучать, и замерла. Снова. Потом набрала воздуха и всё-таки постучала.
Дверь открылась почти сразу.
Дима стоял на пороге в серых спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах, и без футболки. Вообще без ничего сверху.
Я попыталась смотреть ему в лицо. Честно попыталась. Но глаза предательски скользнули вниз — по ключицам, по груди, по животу, где каждая мышца была как вырезанная из камня. Пресс, который я видела через окно, оказался ещё лучше вблизи. И ближе. И мокрее, что ли.
— Синеглазка, ты слюной не подавишься, — усмехнулся он, скрещивая руки на груди.
Я резко подняла глаза.
— Я просто оценивала обстановку.
— Обстановку?
— Да. У тебя тут... бардак, наверное. Я ещё не зашла.
— Ага, конечно, — он сделал шаг назад, пропуская меня. — Проходи, критик.
Я зашла, стараясь держать спину прямой и не смотреть в его сторону. Получалось плохо. Очень плохо.
---
— Садись, — кивнул он на кухонный стол, где уже лежали учебники.
— А ты не наденешь что-нибудь? — спросила я, усаживаясь.
— Жарко, — коротко ответил он и плюхнулся напротив.
— Так ноябрь на дворе!
— А у меня отопление мощное, — он усмехнулся. — Или тебе мешает?
— Мне вообще всё равно, — я отвернулась к тетрадям. — Диктуй, что делать.
— Русский. Сочинение. На тему «Мой идеальный день».
Я подняла на него глаза.
— Это издевательство?
— Это домашнее задание, — он развалился на стуле, положил руки за голову — так, что мышцы напряглись ещё сильнее. — Пиши.
Я взяла ручку и сделала вид, что погрузилась в процесс. Но краем глаза всё равно видела его. Как он смотрит на меня. Как усмехается. Как переводит взгляд с моего лица на мои пальцы, которые почему-то дрожали.
— Ты так сосредоточена, — сказал он тихо.
— Потому что делаю твою работу.
— А не потому, что боишься поднять голову?
— Не неси чушь.
Я подняла голову и тут же пожалела. Он пододвинулся ближе. Наши колени почти соприкоснулись под столом.
— Что ты делаешь? — спросила я напряжённо.
— Смотрю, как ты пишешь.
— Отойди.
— Не хочу.
Он наклонился и взял меня за запястье. Пальцы у него были горячими. Я замерла.
— Дим, — сказала я тихо.
— Что, синеглазка? — его голос стал ниже.
— Что ты делаешь?
— Пытаюсь понять, — он провёл большим пальцем по внутренней стороне моего запястья, — боишься ты меня или... нет.
— Я не боюсь.
— А что тогда?
Я не знала, что ответить. Потому что правду сказать не могла. А врать не умела.
Он отпустил мою руку и отодвинулся.
— Ладно, — сказал хрипло. — Пиши. Я не буду мешать.
---
Я писала. Он сидел рядом и молчал. Не усмехался. Не дразнил. Просто молчал.
Это было странно. И страшно. Потому что в его молчании было что-то настоящее.
— Закончила, — сказала я через полчаса, отодвигая тетрадь.
Он взял её, пробежался глазами.
— Неплохо.
— Неплохо?
— Хорошо. Отлично, — поправился он. — Я так не умею.
— Я заметила.
Он усмехнулся, но грустно как-то.
— Пойдёшь домой?
— Наверное, — я встала.
Он остался сидеть. Смотрел на меня снизу вверх.
— Спасибо, — сказал вдруг. Серьёзно. Без подколов.
— За что?
— Что пришла. Что не послала.
Я пожала плечами, делая вид, что это ничего не значит.
— До завтра, Барсов.
— До завтра, синеглазка.
Я взяла рюкзак и направилась к двери.
Сердце колотилось так, что я слышала его в тишине подъезда.